Вот как сейчас: уже почти четыре. Надо бы перестать так делать; усталость ослабляет меня, делает меня злобной. Но, хотя я всегда полностью отдавала себя другим, мне кажется, что я все еще могу дать очень много. Поэтому я с нетерпением жду этого часа, чтобы взяться за дневник, чтобы предоставить свободное русло полноводной реке, текущей во мне и вызывающей боль, как переполненная молоком грудь во времена материнства. Вот почему, несомненно, я и купила тетрадь. Прекрасно помню тот день: хотя на дворе стояла глубокая осень, небо было голубое, а солнце – теплое, как весной. Я была одна, и мне казалось, что неправильно быть одной в подобный день, поэтому я вернулась домой с тетрадью под мышкой. Знай я тогда, что Гвидо любит меня, я так бы ее и не купила; но, может быть, не купи я ее, я никогда не обратила бы внимание на Гвидо, как не обращала внимания на саму себя. Я уже стала «мамой» для всех, через несколько месяцев услышу, как Марина говорит «моя свекровь», а вскорости – как кто-то называет меня «бабушка». Было воскресенье, и продавец в табачной лавке не хотел продавать мне тетрадь, помню. Он сказал: «Это запрещено». Тогда меня охватило безудержное желание обладать ей, я надеялась, что смогу, не чувствуя вины, исполнить в ней свое желание все еще быть Валерией. Но с того момента, наоборот, пришло беспокойство. Моя память была слаба до того самого дня – может, она так инстинктивно защищалась: удобнее игнорировать то, что жизнь – не что иное, как долгий трудный путь; время от времени нас сопровождает надежда, которую нам никогда не удается воплотить в жизнь.
Мне бы нужно согреться, я совсем замерзла. Уже почти рассвело: из окна сочится первый свет. Я чувствую определенное отторжение к тому, что нужно снова начинать жить, однако серое одиночество этого часа поторапливает меня. Годы состоят из множества дней, которые следуют друг за другом быстро, словно взмахи ресниц, а я хотела бы еще успеть побыть счастливой. В этой тетради объем моей жизни, целиком истраченной во благо других, предстает передо мной почти материально – весом своих страниц, знаками, выведенными моим плотным почерком. Гвидо прав, когда говорит, что я наслаждаюсь, чувствуя, как меня сжимают, крушат; и, может, если бы я отказалась, моральные соображения были бы ни при чем, несмотря на мои заверения. По правде говоря, я не чувствую себя связанной своими обязанностями супруги и матери и не считаю смехотворным влюбиться в то время, когда вот-вот стану бабушкой. Мне просто страшно уничтожить кропотливо, но без доброты накопленный капитал, коварный кредит, который люди, ради которых я жертвую собой, должны будут понемногу выплачивать. К счастью, теперь я это понимаю. Мне нужно защитить себя: не хочу, отказываясь от любви, стать жадной и безжалостной старухой. Уже настал день; воробьи приветствуют утро, а солнце зажигает веселые огоньки в стеклах дома напротив. Я приду в контору, радостно открою дверь, Гвидо скажет: «Валерия…» Я объявлю ему, что решила уехать с ним, сразу после свадьбы Риккардо. Мы поедем в Виченцу, потом снова будем встречаться, меня не будет два месяца. Здесь, взаперти, останется Марина. Теперь ее очередь, я провела здесь двадцать четыре года.