Прошло три дня, а Греков со своей квартирной хозяйкой еще и трех слов не сказал. Уж на что просыпался утром он по своей привычке совсем рано, но она уже успевала и управиться по домашности,.и уйти к себе в бригаду. На столе Грекова и Игоря ожидал завтрак, прикрытый суровым полотенцем. Вечером, возвращаясь домой поздно, они опять должны были вдвоем съедать приготовленный ею ужин. Если же иногда им и удавалось застать хозяйку дома, к разговорам она явно не была расположена. Даже на вопросы о своих родителях, которых помнил Греков, – о том, как жили они все эти годы и когда умерли, – отвечала коротко: «Отца в августе сорок второго немцы расстреляли. Мать через месяц от сердца умерла». А когда Греков, по ее мнению, становился чересчур настойчивым, спешила ускользнуть во двор, где у нее всегда находилось дело. В конце концов он перестал докучать ей вопросами. На редкость неразговорчивая была женщина, не в пример своим матери и отцу, которых Греков запомнил как людей общительных.
И все чаще он возвращался мысленно к тому слову «логово», которое вырвалось у Коныгина. Правда, у Подкатаева, судя по всему, были здесь разногласия с парторгом, но все-таки что-то за этим стояло. Во всяком случае, как-то получалось, что стоило Грекову только выйти за ворота Махровой, как неизменно приходилось вступать с ней в совсем иные отношения, чем дома. И в правлении, где она вдруг принародно начинала шуметь, что понаехали в станицу всякие уполномоченные, позанимали у хозяев лучшие комнаты и кормятся с их стола, а сами же сгоняют их с родных мест, заставляют завязывать в узлы всю свою жизнь; и в сельмаге, куда заглядывал Греков за папиросами, а она, стоя на крыльце в толпе женщин и лузгая семечки, прозрачно прохаживалась: «А двадцать лет назад те же самые уполномоченные сулили нашим родителям, что колхоз – это теперь уже дело вечное»; и на пароме, когда Грекову приходилось переправляться в лес, она, тут же оказываясь с косой и с мешком для травы, высказывалась так, что ее голос толкался от яра к яру: «А теперь и гробы с родителями хотят заставить на новое место кочевать». Наутро она, опять оставив дома на столе борщ или уху, вареники с вишнями, миску со сметаной и все другое, лотом, где-нибудь в правлении или в бригаде, как ни в чем не бывало митинговала: «И чтобы в душу человека заглянуть, нет им дела. Только командовать умеют». Но вдруг голос у нее прерывался, и, отворачиваясь, она уходила прочь.
Даже Игорь, который и спал в саду, и вообще старался не попадаться этой более чем странной хозяйке на глаза, на четвертый день их пребывания у нее на квартире сказал Грекову:
– Вареники с вишнями у нее, конечно, первый сорт, но ими же, Василий Гаврилович, подавиться можно. Как только вы можете терпеть? Она же явно против вас и ведет огонь. По-моему, Коныгин тогда знал, что говорил. И стоит только ей подать голос, как все другие сразу в ту же дудку. Действительно, мы с вами в логове оказались.
Греков натянуто улыбался:
– Это ты, Игорь, до этого еще не знал как следует казачек.
А в душе тоже все больше приходил к выводу, что оставаться им в этом самом логове уже нельзя было. Иначе все эти борщи и пышки с медом, взбитые руками хозяйки пуховые подушки и подсиненные ею простыни так и не позволят им принародно обойтись с ней так, как она того заслуживает. Мутит Зинаида Махрова воду в станице, явно мешая Грекову побыстрее справиться с тем поручением обкома, ради которого он сюда и приехал. Еще и как мешает. А вода, запертая теперь ниже станицы плотиной, там, где был проран, наступает, все шире разливаясь по степи, топит уже подошвы приваловских курганов и подступает к садам. Вода не станет ждать. Конечно, в том, что станица Приваловская не спешит переселяться на новое место, поведение Зинаиды Махровой только одна из множества других причин, но и не столь уж второстепенная. Пора было взглянуть на действия этого женского атамана, забравшего в свои руки такую власть в станице, построже, и, если потребуется, раз и навсегда наступить ей, как выражается на диспетчерках Автономов, на язык. Автономов давно бы так и сделал. Не далее, как вчера, когда Греков позвонил ему из правления колхоза, он иронически осведомился: «Все еще агитируешь, Греков? Смотри, как бы синоптики не накликали ливней. Мне о твоих приваловских баталиях кое-что известно, у меня, как ты знаешь, своя разведка. А вдруг заодно с этими вандейцами затопит и моего начальника политотдела, как же мне тогда без него обойтись. Сколько в твоей станице населения? Всего пять тысяч? У меня, как ты знаешь, вдесятеро больше».
Шутил он, поигрывая с Грековым, но когти уже выпускал. Дескать, ты там вожжаешься, а стройка остается без политического руководства. У тебя там на плечах какая-нибудь жалкая горстка, а у меня глыба, и приходится мне нести еще и ту ее часть, которую положено нести тебе.
Не такими словами говорил Автономов, но за три года Греков уже успел его узнать. Он пока только еще показывает когти, но уже почти готов для прыжка.
