…И опять до позднего вечера совещался, но уже в сельсовете, приваловский актив. Заслушали раскрепленных за десятидвррками, доложил председатель колхоза Подкатаев об эвакуации на новое место сельхозинвентаря, удобрений, семенного и фуражного зерна и, по обыкновению наструнив кончики усов, заключил:
– Уже и силосные ямы затопило. Как бы нам и, из большого амбара не опоздать вывезти мелянопус. Но сено мы, слава богу, эвакуировали до последней копны, и на новоселье его нам на всю будущую зиму должно хватить. Придется бюро райкома и мой выговор за опоздание с сеноуборкой в новом море утопить.
Оказывается, приваловский председатель не только веселый был человек, но и себе на уме. Сперва Грекову показалось было, что какой-то чересчур шутейный он, но получалось, не стоило спешить с таким приговором. Когда по дороге в сельсовет Греков зашел к Подкатаеву домой, увидел он у него в разгромленной квартире среди подготовленных к эвакуации чемоданов и узлов и тщательно увязанные стопки книг. Лишь на застланной армейским одеялом раскладушке лежала единственно еще и неупакованная книжка с большими, через всю зеленую, как молодая отава, обложку, буквами:' «Степь». Под взглядом Грекова председатель поспешил засунуть ее под подушку.
– С Миуса я. Иногда, знаете ли, тянет про родные места вспомнить.
Но вот зачем это ему вздумалось поселить Грекова у Махровой, так еще и невозможно было понять.
Выступивший после Подкатаева на совещании в сельсовете парторг Коныгин, отчитываясь о работе среди верующих, кратко отрубил:
– На той же мертвой точке. У них там и при свечах в святом храме, и при ясном солнышке на паперти каждый день свой актив. Сегодня утром меня бабки, когда мимо шел, чуть клюками не порвали. Ежели, кричат, хочешь, чтобы все по-хорошему обошлось, бери и церкву на буксир.
– И много у вас верующих? – спросил Греков.
– Точного учета нет, но с полутысячи наберется. Больше люди уже в годах, но есть и молодежь. Командует всеми Нимфадора, а дед ее у нас сторожует в садах. Вы, товарищ Греков, как раз с ней по соседству квартируете у Махровой.
Греков невольно задержал взгляд на Игоре, который слушал Коныгина с особенным вниманием, широко распахнув свои девичьи глаза. Кажется, у Игоря уже завязались какие-то отношения если не с самой Нимфадорой, то с ее маленькой желтоголовой правнучкой. Однажды даже видел Греков, как о чем-то они разговаривали через дыру в заборе.
– А церковь у вас старая? – поинтересовался Греков.
– Нет у меня точных сведений и на этот счет. – Парторг смущенно почесал за ухом карандашом. – Но уже лет двести стоит.
– И еще столько же простоит. Из мореного дуба, и ошелевана тоже дубовой доской, – добавил Подкатаев. И, помедлив, неуверенно, как будто стоя на тонком льду и пробуя его крепость, зачем-то вспомнил: – В Москве, еще до войны, я полдня наблюдал, как громадный дом передвигали с места на место.
Коныгин тут же и отрезал:
– За одно только такое воспоминание товарищ Истомин может заставить выложить на стол партбилет.
Знакомство Игоря с соседями началось с того, что его на самом раннем рассвете разбудил на раскладушке, поставленной в саду под вишнями, оглушительный грохот. Тщетно он натягивал на голову тканевое одеяльце, которым хозяйка снабдила его от комаров. Поспать на зорьке, когда особенно хорошо спится, ему так и не удалось. Поворачиваясь на раскладушке лицом к забору из хмыза, он увидел в большую щель между хворостинами, как высокая старуха в фиолетовой плюшевой кофте и в соломенной шляпе неистово колотила скалкой по большому медному тазу, подвешенному за ручку к слеге виноградной чаши, отгоняя от нее сорок, набрасывающихся на только еще начинающие буреть черные и белые гроздья. Игорь хотел было попросить соседку пощадить его сон, но, к счастью, вовремя сдержался, увидев у нее в руках еще более грозное оружие, чем скалка. Она схватила вдруг с дощатого столика охотничью двухстволку и, приложив ее прикладом к плечу, выстрелила в коршуна, плавающего в небе над двором на распростертых крыльях. Шарахнувшись в сторону, коршун кособоко пошел на снижение и скрылся где-то за станицей, за полынными буграми.
