– Я знаю… – усмехнулся тот Мартин и требовательно добавил, – Продолжаем, не сдерживаем себя…
С этими словами он подошел к перепуганному насмерть Себастьяну и снял с его кровати кожаные ремешки, вызвав тем самым отчаянные вопли со стороны Жанет.
– Пошли… – приказал ей Мартин, устремляясь на выход.
Жанет обреченно последовала за черной взъерошенной тенью.
Потом дверь за ними закрылась, а через некоторое время до ушей Себастьяна донеслись приглушенные звуки какой-то возни, вперемешку с истошными криками, нецензурной бранью, скрежетом, грохотом. Вскоре раздался ритмичный скрип кровати, пылкие ахи-вздохи, стремительно набирающие темп и громкость.
Слышать подобного рода вещи Себастьяну было стыдно и даже весьма страшно, но особенно жутко ему стало, когда раздались душераздирающие женские вопли, от которых кровь застыла в жилах.
На следующее утро Мартин с видом полной невозмутимости заявился к Себастьяну и, как ни в чем не бывало, принялся выдавать привычные врачебные команды. Вечером же, уводя за собой дрожащую Жанет, Мартин достал из шкафчика вазелиновое масло, при виде которого Жанет, плача навзрыд, пала на колени.
– Только не это, – завопила она, – лучше сразу убей!
Мартин заливисто расхохотался и чуть ли не волоком потащил Жанет за дверь, но вскоре влетел к Себастьяну, сильно перепугав того своим громогласным появлением.
– Лярва бешеная! – заверезжал он, зажигая свет, и метнулся к тумбочке.
Ошарашенный, ослепленный ярким светом, Себастьян вскочил с кровати и тотчас болезненно застонал, хватаясь за левый бок.
– Да лежи ты, бестолочь истерическая, – буркнул Мартин, роясь в ящике, – а то сейчас ненароком тоже отхватишь за компанию…
Себастьян резко затих и с уже привычной сноровкой принялся выполнять команду «Лежим смирненько!», параллельно подсматривая за бурной деятельностью «пылкой врачебной интеллигенции».
Темные влажные волосы были растрепаннее прежнего, да и дышал Мартин так тяжко, словно только что обежал целое поле на предельной скорости, а если судить по тому, что «похоронный костюм» пребывал в израненном состояние, то скорее всего «пылкая врачебная интеллигенция» спасалась бегством.
Выудив из недр ящика нитку с иголкой, Мартин снял с себя черный фрак и рассевшись на стуле, принялась старательно пришивать оторванный рукав.
– Нет, ну ты представляешь, какая паскуда! – ловко орудуя иглой, обратился он к Себастьяну, – вырвалась все ж таки!.. Как руки себе не оторвала!.. Cana (
Он вдруг осекся, устремив на Себастьяна ярко-синий взор и премило заулыбался, кокетливо похлопывая длинными изогнутыми ресницами, а после сказал с невинным видом, что Жанет всего на всего его давняя знакомая, с которой у них чисто деловое партнерство.
Это, так называемое, деловое партнерство в понимании Себастьяна совсем не укладывалось в рамки пылких любовных отношений.
Не успел Мартин до конца изложить свой план мести, как в дверь тихонько постучали, и вскоре взору Себастьяна предстала Жанет. Вид у нее был крайне растерянный и весьма понурый, к привычной желтизне исхудалого лица добавился подбитый глаз. С умоляющим испугом смотрела она на Мартина, полюбовно прижимая к впалой груди левую руку с сильно распухшим запястьем.
– Ну, что, – усмехнулся Мартин, – долеталась, пташечка?..
Жанет виновато опустила глаза и тихонько шмыгнула носом. Далее случилось нечто такое, что перевернуло сознание Себастьяна с ног на голову. С невозмутимым видом холодной врачебной надменности Мартин, закончив чинить рукав, перекусил нитку, положил иголку с катушкой на место, неспешно облачился в свой фрак, и нежно прижав к себе Жанет, принялся вразумлять ее ласковым отеческим тоном, подкрепляя свои действия нежными поглаживаниями.
Успокоив безутешную Жанет, он занялся ее плачевным запястьем, то и дело, подкрепляя свои врачебные действия ободряющими фразами и довольно лестными комплиментами. Однако, когда запястье было загипсовано, подбитый глаз промыт ромашкой и промазан мазью, все полюбовное отношение резко сошло на нет.
Заявив, что он свою работу выполнил, Мартин потащил опешившую Жанет из комнаты, а вскоре принялся творить над ней какие-то невообразимые зверствования, причем на этот раз это делалось особенно шумно, нескончаемо долго и крайне жестоко.
– «Неужели Жанет ему действительно дорога и любима?» – все думал про себя Себастьян, пока отец не велел собираться на работу.
