Она выгибается дугой, запрокидывая голову к ночному небу, и кажется, что девушка в экстазе, как статуя, которую я видела прошлым летом в Лувре. Как только бабушка заметила, что я на нее смотрю, она прогнала меня и назвала это грубостью. Однако я не сводила глаз со статуи, пытаясь понять, чем же ее так оскорбило. Скульптура показалась мне такой прекрасной. Любовь, выставленная напоказ, никогда не должна казаться грязной.
Шагаю вперед, и под ботинком хрустит ветка. Делаю глубокий вдох и замираю, но они не поднимают глаз. Эммет слишком увлечен ею.
Его рука исчезает в трусиках бикини, и я чувствую, как что-то сжимает мою грудь — эмоция, которую сначала приняла за гнев.
Но я не сержусь. Эммет намного старше. Конечно, у него есть подружки или, по крайней мере, девушки, с которыми иногда целуется. Видела его с ними в кампусе. Но не постоянно. Кажется, он не выставляет напоказ отношения, как другие парни из его группы. Эммет либо более разборчив, чем обычный восемнадцатилетний парень, либо ему лучше удается скрывать свои похождения за закрытыми дверями.
И я действительно не возражаю. Сейчас они все больше увлекаются. Я должна уйти. Это неправильно — находиться здесь и наблюдать, но ноги словно налились свинцом.
Понимаю, что тягостное чувство, сковывающее меня, — грусть, что он привел ее сюда, к нам.
Прежде чем развернуться и пойти к себе в общежитие, позволяю розе выскользнуть из пальцев и упасть на траву.
Заснуть стало труднее, чем обычно. Пытаюсь забраться под одеяло с лампой для чтения и книгой, но Блайт сердится, поэтому сдаюсь и лежу в скучной тишине, уставившись в потолок.
Интересно, буду ли я заниматься подобными вещами в возрасте Эммета. Трудно даже представить не только потому, что не знаю точно, чем они занимались, но и потому, что не могу представить ни одного мальчика, который хотел бы оказаться со мной на том причале.
На следующее утро просыпаюсь и привожу себя в порядок, расчесываю длинные волосы до блеска, а затем убираю их с лица одной из своих клетчатых повязок. Надев форму, достаю из шкафа темно-синие балетки и надеваю изящное золотое ожерелье в виде сердечка, которое бабушка подарила мне на тринадцатилетие. Даже отваживаюсь на быстрый поход в столовую, позавтракать, прежде чем отправиться на химию.
Поев, прогуливаюсь по двору, стараясь как можно незаметнее переходить от одного здания к другому. Я поняла, что, если не высовываться, это меньше провоцирует придурков. Если бы только я могла исчезнуть совсем…
Пересекаю центр дорожки, мимо фонтанов с античными скульптурами водных нимф, когда кто-то встает передо мной, преграждая путь. И останавливаюсь как раз перед тем, как столкнуться с Блайт. Позади нее, как пара закадычных друзей, стоят Лавиния и Нелли, скрестив руки на груди, словно провоцируя меня на попытку обойти их.
Сразу же чувствую, как цвет уходит с лица.
Студенты, которые хотят вести общественную жизнь, не общаются со мной на публике. Блайт объявила меня неприкасаемой, а ребята из моего класса — верные слуги своего повелителя, который сейчас сияет от возбуждения.
Не думаю, что когда-либо видела ее более счастливой.
Понимая, что пора действовать, если хочу выбраться целой и невредимой, делаю шаг вправо. Блайт следует за мной.
Резко шагаю влево, но она предугадывает и этот шаг.
Вздыхаю и скрещиваю руки, пытаясь скрыть тот факт, что я мертвой хваткой вцепилась в сумку с книгами. У меня и раньше крали вещи, и я не могу допустить, чтобы это повторилось. В сумке домашнее задание по алгебре, которое нужно сдать мистеру Фишеру после химии, и не думаю, что у меня будет время переделать его, если они решат забрать.
Как только она начинает, я готовлюсь к удару.
— Ты действительно думала, что это сойдет тебе с рук?
Она оглядывается на Лавинию и Нелли, и все трое хохочут, как будто она никогда не говорила ничего смешнее.
— Это так жалко, — говорит Нелли, корча гримасу, как будто ей неловко за меня.
Студенты начинают собираться, стремясь занять места в первом ряду на шоу Блайт.
Она смотрит на формирующуюся толпу, и ее глаза властно блестят. Она живет ради внимания, чего бы ей это ни стоило.
— Ребята, вы это видели? — спрашивает она, протягивая им маленький листок бумаги.
Толпа наклоняется, чтобы получше разглядеть.
Она не успевает закончить предложение, как мой мир рушится. Как только слышу, как она говорит:
— Посмотрите, она хранит под… — знаю, что они нашли.
Знаю, что она скажет «своей подушкой», и знаю, что за этим последует — «его фотографию!»
— Чью? — кричит кто-то сзади.
— Эммета!
Фамилия не нужна. В этой школе, в этой жизни есть только один Эммет, который имеет значение.
— Боже мой, она любит его, — заявляет девочка из моего класса английского.
Мальчик, которого знаю по уроку искусства, говорит:
— Она вырезала его фотографию из ежегодника, как какой-то преследователь.
Слово «урод» с шипением проносится в воздухе, вонзаясь в сердце, как стрела.
— Возможно, есть и другие.
Кто это сказал, я не могу понять наверняка. Слезы уже начинают скапливаться в уголках глаз. Скоро они упадут.