Хоть я и хотела, чтобы сердце стало черствым, но, оказывается, невозможно не чувствовать себя уязвленной. Каждая история так же болезненна, как и предыдущая. Эммет, похоже, намерен разгуливать по городу с таким количеством женщин, с каким только сможет, и я уверена, что этим дело не закончится. Я давлю на раны, представляя, как он забирает их домой в конце ночи, ползет к ним, точно так же, как он делал это со мной на пирсе в Италии… его губы накрывают их губы, тяжелое тело прижимает их к кровати…
Когда Диана и Виктория уходят, бабушка встает, и вся тщательная грация и элегантность, которые она излучала последние два часа, мгновенно улетучиваются.
Она поворачивается ко мне, выражение ее лица становится убийственным.
— Он выставляет тебя дурой! — шипит она, глядя так, словно надеется, что я разделю ее ярость.
Я протягиваю руку и осторожно ставлю недопитый чай на кофейный столик, избегая ее взгляда.
— Он волен поступать, как ему заблагорассудится. Мы не женаты, — ровным голосом отвечаю я.
— Вы обручены и весь мир знает об этом! Дело не в церемонии или дурацком свидетельстве о браке.
— Не думаю, что это имеет значение…
— Имеет, но ты слишком молода и наивна, чтобы понять. А может, тебе просто все равно, но ты сделаешь, как я говорю, и приведешь его в чувство.
Я почти смеюсь.
— Ты слишком переоцениваешь меня, если думаешь, что это возможно. Эммет не подчиняется никому, кроме отца.
Я ошибалась, полагая, что это положит конец тираде. Если уж на то пошло, я только что усугубила ситуацию.
— Тогда, я полагаю, мне придется поговорить с ним.
Съеживаюсь и немедленно встаю, пытаясь поймать ее, прежде чем она выйдет из комнаты.
— Нет, пожалуйста…
Но она уже приняла решение. Не сомневаюсь, что в эту самую минуту она звонит Фредерику.
Эммет
Во мне живет гнев, который я не могу подавить. Если я занят, я могу почти забыть о его существовании, но он всегда на заднем плане, на слабом огне.
Всю вторую половину ноября и начало декабря я работаю как вол. Мотаюсь туда-сюда из Нью-Йорка в Париж. Я близок к завершению сделки по приобретению компании Leclerc & Co., и у меня было четыре встречи с командой реставрации из «Бэнкс и Барклай» по поводу новой штаб-квартиры GHV в Бостоне.
Я также продвинулся вперед в обустройстве своего дома. Хотя он и далек от завершения, в нем можно жить. Пирс Уотерхаус закончил меблировку нескольких комнат на первом этаже, и этого достаточно, чтобы я мог съехать из отеля Mandarin Oriental за две недели до Рождества.
Как только заканчиваю распаковывать последнюю коробку, я сожалею о своем решении.
В городе уже становится одиноко. Дни становятся короче, ночь с каждым днем наступает все раньше. Снегопад не прекращается, и из-за погодных условий все вынуждены сидеть по домам. В Mandarin Oriental я мог бы выпить что-нибудь в баре или поужинать внизу и почувствовать себя не таким одиноким и брошенным. В моем тихом доме это не так просто.
Праздники вступают в свои права. Здания по всему городу украшаются красными бантами и мерцающими огнями, а я, как Скрудж (прим. — персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь»), ненавижу все это и мечтаю, чтобы праздники прошли побыстрее. Кажется, счастливые семьи следуют за мной, куда бы я ни пошел. Я прохожу мимо детей, лепящих снеговиков, туристов на коньках, импровизированного киоска с горячим какао, которым заведуют две сестры с темными косичками, украшенными на концах зелеными и красными бусинками.
— Мистер! Эй, мистер! Хотите горячего шоколада?! — спрашивает меня младшая из них.
— Нет, — ворчливо отвечаю я, ускоряя шаг.
Клянусь, у нее на глазах выступили слезы. Я делаю всего два шага, после чего тяжело вздыхаю, поворачиваюсь и достаю из бумажника пятидесятидолларовую купюру, чтобы положить ее в пластиковый стаканчик, который до сих пор был наполнен только мелочью.
— О! СПАСИБО!
Я планирую провести Рождество, прикованным к рабочему столу. На самом деле, это вынужденная мера. Сейчас невероятно напряженный сезон для GHV. На четвертый квартал приходится больше всего заработков, и именно в это время приходится тушить больше всего пожаров. Даже Александр, кажется, сосредоточен на работе, что для него большая редкость.
Кроме этого, ничего не изменилось, в том числе в отношении помолвки с Лейни.
Отец нанял свадебного организатора после вечеринки по случаю помолвки, на которой я не присутствовал, но я заблокировал ее адрес электронной почты, а когда она создала еще один, заблокировал и его. Если свадьба и состоится, я ничего об этом не знаю.
Недавно мне позвонил папа, и как только я ответил, он стал упрекать и ругать меня на французском. Неблагодарный. Глупый. Импульсивный.
— Ты выставляешь ее на посмешище, разъезжая по городу с разными женщинами.
Ее — это Лейни.