— Поздней весной, — отвечает за нас отец. — В Париже.
Мать радостно хлопает в ладоши.
— О, чудесно! И где? Я могу назвать несколько дизайнеров, которые хотели бы, чтобы их работы были представлены в Опере Гарнье или Малом дворце.
— Думаю, мы остановились на Музее Оранжери, — отвечает он.
Выслушав более чем достаточно, я не могу не высказаться.
— Кто это «мы»?
Отец вздыхает.
— Я бы предпочел поужинать в цивилизованной обстановке, — говорит он, ведя себя так, словно проблема здесь во мне.
Господи, вся эта комната нуждается в психотерапии.
Маман, совершенно не замечая нарастающего напряжения, продолжает.
— А как насчет цветов? Надеюсь, ничего фиолетового. Они абсолютно не подходят к моему цвету лица. И никакого красного тоже. Я бы предпочла бледно-розовые. Так, а теперь скажи, будет ли Игнасио шафером или…
Не в силах больше слушать ее болтовню, я перебиваю.
— Свадьбы не будет, — говорю я, четко выговаривая каждое слово.
За столом воцаряется тишина, и отец аккуратно кладет приборы на тарелку, набираясь терпения, прежде чем поднять на меня взгляд.
— Что, по-твоему, ты получишь, ведя себя как капризный ребенок?
Смеюсь над абсурдностью его вопроса.
— Свободу от диктатора.
— Свободу? — Он усмехается. — В этом мире не существует свободы, Эммет. Я думал, ты и так это прекрасно понимаешь, но, возможно, ты недостаточно хорошо усвоил концепцию, пока рос и бесчинствовал в школе-интернате.
— Ты путаешь меня с Александром.
Брат вскидывает руки.
— Эй! Не втягивай меня.
Отец игнорирует его, пылающая ярость направлена исключительно на меня.
— Ты избалованный и неблагодарный. Если мой отец просил меня что-то сделать, я это делал. — Его щелкающие пальцы пронзают тишину. — Вот так, — настаивает он.
— Когда это я делал не так, как ты просил? В школе? На работе? Я несу ответственность, которую ты на меня возложил, лучше, чем большинство мужчин, и все же ты требуешь большего.
Он усмехается.
— Да. Я вряд ли буду похлопывать тебя по плечу за то, что ты терпел тяготы детства с серебряной ложкой во рту.
Я поднимаюсь и встаю.
— В этом-то все дело? Тебя возмущает, что ты был вынужден стать самостоятельным человеком, сделать себя сам, в то время как я — нет. Твой отец был простым фабричным рабочим, а мать — скромной портнихой, и все же теперь ты один из богатейших людей в мире. И все же ты несчастлив. Ты считаешь нас с Александром неблагодарными, потому что мы не родились нищими на улицах. Ты жалеешь, что нам не пришлось так же, как тебе, карабкаться наверх.
Его лицо краснеет от гнева.
— Ты должен проявить немного уважения, — выплевывает отец, бросая салфетку на стол.
Он сталкивается с бутылкой вина, опрокидывая ее. Лейни подскакивает и пытается помочь, когда красное вино проливается на белую льняную скатерть. Бабушка, покачав головой, усаживает ее обратно на стул.
Мама зажимает рот рукой, на глаза наворачиваются крокодиловы слезы из-за того, что немного красного вина попало ей на платье.
Александр пытается разрядить обстановку.
— Это бесполезно.
Он прав. Это бесполезно.
Мы с отцом никогда не сходимся во взглядах, и, хотя я мог бы отступить и решить этот вопрос, просто подчинившись его требованиям, я этого не сделаю. Я дошел до предела, позволив ему играть роль кукловода в моей жизни. Если не начну действовать сейчас, это никогда не закончится.
Я уже на ногах. Нет смысла оставаться.
Они могут продолжать этот фарс с рождественским ужином.
Лейни
Наблюдая, как красное вино медленно разливается по скатерти, я словно переживаю последние отголоски сна наяву. Я сижу в стороне от хаоса, который царит вокруг, от плача и криков — все это приглушено, будто я нахожусь в звуконепроницаемой коробке.
Сядь прямо.
Сохраняй спокойствие.
Будь вежлива.
Веди себя благородно.
Никогда не спорь.
Эммет и его отец ведут себя как два альфа-волка, рвущие плоть друг друга, а потом… Эммет ушел.
Ссора окончена.
Бабушка успокаивающе кладет руку мне на плечо.
— Ты вела себя чудесно, дорогая.
Только на этот раз ее похвала не доставляет удовольствия.
Ее слова — не тот бальзам, который мне нужен. Я хмурюсь и качаю головой, оглядывая комнату, перевожу взгляд сначала на нелепую мать Эммета, кричащую о своем испорченном платье, затем на его властного отца, который все еще расхаживает по комнате, сжав кулаки, и, наконец, на брата, который вернулся к еде, как будто ничего не случилось.
Я больше не могу этого выносить ни секунды.
Абсурдность происходящего заставляет меня вскочить на ноги и бросить салфетку на стол.
— Куда ты?..
Бабушка не успевает закончить вопрос.
Я бегу за Эмметом, но у него преимущество в виде форы и более длинных шагов, полных гнева. Когда я замечаю его, он уже пересекает вестибюль отеля. Кричу ему, чтобы подождал, но, по-моему, он меня не слышит, распахивает дверь и скрывается в ночи.