– Знаешь, я снова чувствую себя ребенком, пока смотрю, как ты это делаешь, – говорит она, облокачиваясь на стойку и наблюдая за мной. – Готовишь мне сэндвич с арахисовым маслом и джемом. – Затем она морщится. – Ну, не совсем, конечно. Мама никогда не готовила мне такое, когда я была маленькой. Она вообще никогда не готовила мне ланч. И даже завтрак. Если я чего-то хотела, мне приходилось самой все делать.
– Я видел, как ты ешь, – решительно заявляю я. – Думаю, в этом есть смысл.
Она фыркает, закатывая глаза.
– Я была больна в тот день, когда ты пришел, ясно? Не то чтобы у меня были силы приготовить что-то полезное. Я не
Я подумываю о том, чтобы сказать, что наблюдаю за ней и записываю, что она ест, с того самого вечера, когда мы познакомились, с помощью камер, которые установил в ее квартире, но оставляю эту мысль при себе.
– И вообще, меня никто не учил готовить, – добавляет она. – Мама даже в лучшие дни едва воду может вскипятить.
Я провел обширные исследования об Уиллоу, поэтому знаю, что она приемная дочь, хотя мне так и не удалось найти информацию о ее раннем происхождении. Все, что я знаю, это то, что она попала в приют, когда ей было двадцать месяцев, и что вскоре после этого ее удочерила женщина по имени Мисти Хейз.
– Принеси мне джем, – говорю я ей. – Он на верхней полке вон того шкафчика. И еще один нож. – Она делает, как я прошу, и когда возвращается и протягивает мне все это, я бросаю на нее взгляд, переполненный любопытством. – Почему ты называешь свою приемную мать «мамой»?
Уиллоу моргает, глядя на меня, и ее брови приподнимаются. Затем она пожимает плечами.
– Я попала в приют, когда была совсем маленькой. Мои родители умерли, и единственной, кто согласился взять меня к себе, была Мисти. Она единственная мать, которую я когда-либо знала, так что это должно что-то значить, верно? Если бы у меня не было ее, я бы просто осталась… одна на свете.
Ее голос звучит задумчиво и немного грустно, и я не могу не думать о своем отце.
Я думаю о том, как он стоял надо мной с молотком в руке и этим гребаным самодовольным выражением на лице. Думаю о том, как он твердил, что сделает меня сильнее, лучше, а потом опустил молоток и сломал мне каждый палец по очереди. Он всегда так говорил. Что это для моего же блага и что он делает из меня человека, который однажды станет неуязвимым. Каждый раз, когда он причинял мне боль, то заставлял меня проходить через ужасы… предполагалось, что подобное отношение поможет мне не сломаться под чьим-то гнетом в будущем.
Руки ноют, словно воспоминание о боли возвращает их в прошлое, и я осторожно кладу нож, затем постукиваю пальцами по столешнице, одним за другим.
– Иногда лучше быть одному, – говорю я. – Когда ты один, никто не может причинить тебе боль.
Я чувствую, что она наблюдает за мной, чувствую любопытство в ее взгляде.
Возможно, она надеется услышать объяснения, но я не могу ей их дать. Говорить о том, что сделал со мной отец, – все равно что бередить старые раны лезвием бритвы, поэтому я отступаю на шаг от Уиллоу, завинчиваю крышку на банке с арахисовым маслом и указываю на сэндвич.
– Ну вот. Готово.
Отвернувшись от нее, я убираю арахисовое масло и джем и быстро мою оба ножа, которыми воспользовался. Положив их обратно в ящик, я беру со стола ноутбук и возвращаюсь в убежище своей комнаты.
Но, поднимаясь наверх, я все еще думаю об Уиллоу. Она – это
Она заставляет меня желать того, чего я никогда себе не позволял и о чем даже не помышлял. Когда я рядом с ней, мне интересно, каково это – прикоснуться к ее волосам, почувствовать их мягкость, пропустить сквозь пальцы, словно золотые нити. Прикоснуться к ее лицу, поцеловать ее. Почувствовать, как она прижимается ко мне с легкой нежностью, небрежно касается меня, как она делает это с Рэнсомом.
Это кажется невозможным, недостижимым. Даже смешным. Но я все равно хочу этого.
Поставив ноутбук на кровать, я усаживаюсь за мониторы, желая погрузиться в то, что всегда меня успокаивает. Я хочу вернуться к работе, запустить сканирование с распознаванием лиц, но тут тихий звук предупреждает меня о поступлении зашифрованного сообщения.
Оно от Икса, и, учитывая все происходящее, нам придется еще и потрудиться, чтобы выполнить его поручение. Однако сказать ему, что мы слишком заняты, – не вариант, поэтому я приступаю к расшифровке сообщения, чтобы выяснить, чего он хочет.
Это занимает несколько минут, и к тому времени, как я заканчиваю, чувство тревоги, возникшее ранее, исчезает – по крайней мере, до тех пор, пока я не начинаю читать сообщение.
Когда я смотрю на слова на экране, брови сходятся на переносице, а плечи напрягаются.
