— Во-первых, закон, карающий оскорбление главы государства и религии. Этот закон покуда еще действует. По этому закону мог быть привлечен к ответственности сам потерпевший, останься он в живых. Во-вторых, мы примем во внимание известную всем вспыльчивость Лодоя и его благоговение перед богдо-ханом. Приговор будет построен примерно так: принимая во внимание все эти смягчающие вину обстоятельства и то, что Лодой-бээс искренно раскаивается в поступке, совершенном им в состоянии запальчивости, а также то, что он заказал в монастыре заупокойные службы по убитому и в священный день полнолуния в соборном храме, перед лицом великого сонма лам и молящихся всенародно и во всеуслышание покаялся в грехе и совершил сто поклонов, оштрафовать Лодой-бээса по лапу серебра за каждый год жизни Чулуна и предупредить Лодой-бээса, что, если он в будущем совершит подобный поступок, он будет наказан без всякого снисхождения, по всей строгости закона.
— Во что же обойдется Лодой-бээсу жизнь этого паршивого щенка?
— Все это будет стоить двадцать один лан. Деньги эти по решению судебного отдела будут переданы матери пострадавшего. А в знак своего искреннего раскаяния и соболезнования Лодон-бээс в качестве добровольного пожертвования дает матери Чулуна еще десяток овец.
Лха-бээл выбил пепел из трубки и задумался. Закрыв глаза, он склонил голову набок, как будто прислушивался к тиканию часов, стоящих по обеим сторонам божницы. Гомбо и Балбар молча посматривали на князя. Наконец Лха-бээл взял со столика Книгу гаданий Гэсэр-хана и раскрыл ее наугад. Просмотрев предсказание, он закрыл книгу и, кивнув головой, коротко бросил:
— Хорошо!
Балбар и управляющий Гомбо, почтительно кланяясь, попятились к выходу.
У дурной вести, говорят, быстрые ноги. В кочевьях во весь голос заговорили о злодейском убийстве ревсомольца Чулуна. Ни покаянные поклоны Лодоя в княжеском монастыре, ни десяток овец, которыми он пытался задобрить мать погибшего, ни старания друзей-богатеев не могли погасить возмущения аратов и оправдать Лодоя в их глазах. Решение судебного отдела хошуна, утвержденное председателем Лха-бээлом, о наложении на убийцу штрафа в двадцать один лан вызвало бурю всеобщего негодования.
"У богача десять тысяч овец, а за убийство единственного сына несчастной бедной старухи его, приговорили к такому смехотворному штрафу. Какое издевательство над материнским горем! Теперь не старое время. Это прежде нойоны могли безнаказанно насмерть забивать крепостных", — негодовали араты.
Приговор опротестовали партийная и ревсомольская ячейки. Но Лха-бээл, рассчитывая на поддержку влиятельных князей и чиновников в аймаке и в Урге и полагая, что за смерть нищего не следует строго накалывать такого почтенного человека, как Лодой, отклонил протест и заявил высокомерно:
— Я знаю свои обязанности и права, в советах не нуждаюсь и подчиняюсь не ревсомольской ячейке, а председателю аймачного управления и министру внутренних дел.
Но неожиданно из всех четырех сомонов пришли грозные вести. Они поразили Лха-бээла как гром среди ясного неба. "Презренная трава колет зад", — встревоженно подумал государственный правитель, ознакомившись с донесениями.
Письма привезли гонцы, на конвертах были нарисованы птицы с надписью "лети, лети".
Согласно статье двадцать пятой нового положения о местных органах власти, все четыре гомона требовали созыва чрезвычайного хошунного хурала.
Всего досаднее, что из всех двадцати депутатов хошунного хурала дворян было только двое, да и те по совету недоброй памяти Чулуна давно сняли джинсы с шапок, а в числе остальных — четыре члена Народной партии и шесть ревсомольцев.
Лха-бээл все еще не терял надежды, что монастырские ламы если не всех, то большинство делегатов сумеют обработать. Он предложил разместить их по юртам монастырских лам. Но старый партизан Самбу вовремя раскусил хитрый ход и настоял, чтобы для делегатов поставили специальные юрты.
Лха-бээл был вынужден уступить. Но не все еще было потеряно. Осталась надежда на доклад. Он поручил чиновнику Балбару и Гомбо-дзахиракчы составить доклад без сучка без задоринки, чтобы делегатам не к чему было придраться.
Пока чиновники корпели над докладом, прибывали делегаты. Первым приехали старый, совсем уж седой Батбаяр и его четыре товарища по сомону. Батбаяру минуло восемь десятков, но это был еще бодрый старик. Открытое честное лицо его светилось добродушием. Мудрая и какая-то просветленная благожелательность белого как лунь старца привлекала к себе сердца.
Как всегда, весел и оживлен был старый Лузан.
На замечания, что его-де и годы не берут, он отшучивался:
— Меня посланец Эрлнка за хромоту забраковал.
Узнав о прибытии Батбаяра, Лузан поспешил навестить почтенного старца. Он очень любил и уважал Батбаяра.
Из сомона Чулуна делегатами приехали три ревсомольца и два старых добродушных тайджи, те самые, что сняли с шапок джинсы, следуя совету Чулуна.
В числе делегатов Гобийского сомона был и Ширчин. Узнав, что и дед Батбаяр находится среди делегатов, он очень обрадовался.
