Оглянись кругом — неоглядная степь без конца и края. Она жарко дышит полуденным зноем. В дрожащем мареве призрачными кажутся стада джейранов. Головки житняка жадно тянутся вверх, к солнцу. Сочный пырей темнеет густой веленью. Покачиваются лохматые метелки ковыля. Резкие запахи богородской травы и полыни перебивают нежный аромат стенного разнотравья. Распластав крылья, в высоком небе кружат коршуны. Большекрылые черные аисты стайкой летят куда-то.
Разморенная жарой, Цэрэн ехала шагом, поднимаясь на перевал. Впереди показался какой-то всадник со спущенным с правого плеча дэлом. Она сразу узнала его — Дуйнхар! Вспомнилось, как заставлял он Ширчина отдать ему приглянувшегося иноходца.
Немало времени минуло с той поры, сколько событии и перемен произошло! Взять хотя бы бунт лам против народной власти. К этому мятежу оказались причастными многие покровители Дуйнхара в аймаке и в Улан-Баторе. Да и у самого бывшего председателя бага рыльце оказалось в пушку. Он лет пять пропадал где-то. "Уехал перевоспитываться", — шутили скотоводы. Этой весной он вернулся, но его трудно было узнать: постарел, похудел, приторная улыбка не сходила с лица. Со всеми, на кого раньше и не смотрел, теперь он любезно раскланивается.
"Сейчас опять начнет лебезить", — с отвращением подумала Цэрэн. И верно. Дуйнхар издали закивал, растягивая свой беззубый рот в фальшивой улыбке. А подъехал поближе — засыпал любезностями.
— Что поделывает Ширчин-гуай? Здоровы ли вы? В порядке ли скот? Хорошо ли прошло лето на пастбище? Что слышно нового?
Дуйнхар заискивающе заглядывал в лицо Цэрэн. Выгоревшая на солнце войлочная шляпа съехала на затылок, обнажив потный шишковатый лоб.
— Ширчин — с табунами, мне ничего не делается, ничего нового не слышно, скот здоров, — отвечала односложно Цэрэн, стараясь не ехать с подветренной стороны — от грубых сапог Дуйнхара несло нестерпимой вонью застарелого пота.
— Мы теперь кочуем почти рядом с вами. Будет случай — заезжайте к нам, жена будет вам рада. Соседи должны жить душа в душу. Сказал бы "добро пожаловать", да так принято говорить у нойонов, а я их язык не уважаю. Хе-хе-хе! — Дуйнхар рассмеялся.
— А с богачами да с чиновниками-феодалами дружить вроде не боитесь? — не удержалась, чтобы не поддеть его, Цэрэн.
— Что вы, что вы, да разрази меня гром, чтобы я теперь… Мне ведь тогда левые уклонисты голову вскружили, и я был вынужден выполнять их распоряжения как председатель бага. Да и что с меня спрашивать, в политике я тогда неважно разбирался. А вот теперь маршал Чойбалсан раскрыл всю их тактику и философию, можно сказать, глаза нам всем открыл.
Уловив, что его "ученая" речь не производит на Цэрэн никакого впечатления, Дуйнхар переменил тон и начал заискивающе просить:
— Так заезжайте к нам! Может, сейчас завернете? Я бы вас проводил…
— Потом как-нибудь, некогда сейчас, надо домой скорее. Дочку одну оставила домовничать, неспокойно на душе, — ответила Цэрэн и повернула коня к дому.
Дуйнхар по-военному приложил пальцы к правому виску, зло стегнул коня нагайкой и крупной рысью поскакал под гору.
"Странный человек! — неприязненно думала Цэрэн. — Все еще пытается пыль в глаза пускать простым людям. И ведь он не один такой".
Цэрэн поднялась на перевал, соскочила с коня и уселась около древнего обо отдохнуть. В прежние времена путники, проезжая здесь, в почитание местных духов клали на обо камни и монеты.
Навстречу Цэрэн поднимался всадник с ружьем за плечами. Приблизившись, всадник спешился, поздоровался и, подсев, спросил:
— Откуда путь держишь, дочка?
— Из кооператива, дедушка Шараб. Кое-что купить надо было. А вы куда это собрались?
— Сват мой волка выследил. Еду к нему, утром отправимся на охоту. Вчера вечером сын приезжал с сенокоса. План у них в этом году громадный. А сенокосилки какие Советский Союз прислал! На сенокосных станциях советские люди научили наших косить и метать стога. А ведь что раньше ламы нам твердили? И землю пахать, и сено косить, видишь ли, нельзя — духи земли рассердятся, вредить начнут — темные времена были. Не зря говорится: старое лишь на подметки годится, а новое звездочкой горит.
Шараб вытащил из-за голенища трубку и закурил.
— Народ теперь не тот стал, — продолжал он. — Партия открыла аратам глаза. Хотели было ламы к старому повернуть, да не вышло. Не хватило у них соображения, что народ-то теперь поумнел, партии верит, за свою власть горой стоит, о молодом поколении думает. Да, время богдо и всех прочих святых прошло. Я потерял в них веру еще до революции, ты еще маленькой тогда была.
— Расскажите, дядя Шараб, как это было, — попросила Цэрэн. Она любила послушать бывалого старика. Шараб не раз с караванами до далекого Кукунора и Пекина доходил.
