— Сейчас, сейчас, — заторопился растерявшийся Джанцан. Он пошарил в темноте дрожащими руками, чиркнул спичкой, и слабый свет плошки осветил юрту. Цэцгэ, укрывшись долом, со страхом разглядывала здоровенных лам. Они держали в руках тяжелые плети. Сердце ее сжалось от недоброго предчувствия: с плетью не принято входить в юрту, а тем более в чужую.
Роженица лежала на женской, восточной, половине юрты. Стыдливо прикрыв грудь, она с ужасом взирала на лам, так грубо и неожиданно ворвавшихся к ним.
Верховодил коренастый пожилой лама с тяжелым посохом в руках. Опираясь на посох, он прошел на северную половину юрты и кивнул в сторону Цэцгэ.
— А это кто?
— Доктор, — поспешил ответить Джанцан. — У жены ребенка принимала. — Стоявший у ног Цэцгэ рябой лама сдернул с нее дэл.
— Встать! Как зовут тебя?
— Оставь ее, — приказал главарь. Цэцгэ, будто во сне, подобрала дрожащими руками дэл и надела его.
— Слушай, Джанцан, сосуд твоих прегрешений давно переполнился, — заговорил лама-главарь. — Первая твоя вина — нарушение монашеского обета. Вторая вина — твоя агитация за уход лам из монастыря. А самая тяжкая твоя вина заключается в том, что, ссылаясь на нечестивые законы новой власти, ты осмелился требовать свою часть из казны дацана Гэсэра деньгами и взял скот. Настал час расплаты за все прегрешения, за все вы понесете кару — ты и твое потомство. Конец власти бескосых близок, но тебе не суждено этого увидеть. Мера твоей жизни исполнилась. Выведите его из юрты и отделите его мясо от костей. Вырвите его черное сердце и освятите пищаль Гасар-хана его кровью.
Ламы набросились на Джанцана, как лисята на мышь, и потащили его из юрты в предрассветную мглу. Роженица вцепилась в дал мужа с воплем:
— Не убивайте его, не убивайте!
Цэцэн окаменела от ужаса. С низкой кровати упал ребенок, и лама, не заметив, наступил на него. Только что появившийся на свет младенец пискнул жалобно, как раздавленный тяжелым конским копытом зайчонок.
— Изверги! — закричала обезумевшая мать. — Убили моего сына…
Она выпустила дэл мужа и вырвалась из рук рябого ламы, считавшегося одним из сильнейших борцов монастыря Тарнат.
Мать подняла бездыханное тельце младенца и, не помня себя от ярости, повернулась к главарю:
— Убийцы в орхимджи! Будьте вы прокляты на вечные времена! Пусть в очагах ваших матерей, породивших вас людям на горе, навсегда погаснет огонь! Пусть храмы вашего кровожадного Гэсэр-хана обратятся в прах и развалины! Пусть люди растопчут созданные вами лики святых! И пусть земля, на которой стоят ваши гнусные монастыри, зарастет бурьяном и крапивой. Вы хотите упиться нашей кровью, так нате, жрите, людоеды. Будьте вы прокляты, будьте вы прокляты на веки вечные!
Простоволосая, полуодетая, с искаженным ненавистью и горем лицом, с горящими глазами, грозная в своем гневе, она бросила раздавленное тельце младенца в лицо главаря и кинулась на него, словно разъяренная львица. Плошка опрокинулась и потухла. Рябой лама ринулся на помощь главарю. С грубой бранью выволок он из юрты несчастную женщину, высоко поднял ее над головой и со всего размаха бросил на землю. До слуха Цэцгэ донесся хруст костей. Она в ужасе прижалась к стене.
— Сдери нм мясо с костей! Смешай их кровь! — бешено орал обезумевший рябой лама.
И снова раздались глухие удары кнута и стоны Джанцана.
Предводитель остался в юрте. Нащупав в темноте лампаду, он чиркнул спичкой. Увидев в тусклом полумраке съежившуюся в углу Цэцгэ, он заорал:
— Вот так мы расправляемся с теми, кто осмеливается изменить монашескому обету! Ну-ка выйди, полюбуйся, как карает божественный Гэсэр-хан грешников!
Глядя полными ужаса глазами на изуродованный трупик младенца, Цэцгэ дрожала всем телом.
— Выведи ее, пусть увидит, как мы поступаем с вероотступниками, — приказал главарь вернувшемуся в юрту рябому ламе.
Рябой оторвал от решетчатой стены руки Цэцгэ и поволок ее к выходу. Опираясь на посох, следом за ним вышел главарь.
Заря уже разогнала ночной мрак. На земле лежало бездыханное смуглое тело роженицы. Около запрокинутой головы темнела большая лужа крови. Невдалеке корчился истерзанный Джанцан. Ламы-палачи вытирали тяжелые плети о его дэл.
— С богоотступниками и врагами нашей святой религии мы поступаем так, как это предписывается в гимне грозному Гэсэр-хану.
Засучив рукава, как мясник, один из палачей отрезал умирающему Джанцану уши и нос. Потом, словно жертвенной овце, рассек ему грудь и на глазах Цэцгэ вырвал сердце несчастного и поднес его главарю. То, что Цэцгэ принимала за посох, на самом деле было старым искореженным ружьем. Лама-предводитель ткнул дулом в сердце Джанцана и освятил ружье кровью.
