На другое утро мальчик пешком отправился пасти овец. Он вернулся поздно вечером голодный и усталый, но никто по спросил его, как дела, не устал ли он и не хочет ли он погреться и поесть. Ни одного теплого слова. С трудом пережевывая недоваренный, твердый рубец, напоминавший старую подошву, он краем глаза видел, как его родители и старший брат с жадностью набросились на жирную баранину.
И такая жизнь без радости и ласки уготована ему дома, среди самых близких людей.
Старший брат Ширчина дни и ночи шатался по соседним айлам. А Ширчин только и слышал: "сделай это", "сделай то", "принеси это", "отнеси то". Он только и успевал отвечать: "ладно", "сделаю", "сейчас принесу". Тем заканчивались его беседы с родными. Все чаще вспоминал он Цэрэн, которая заботилась о нем, как родная сестра. Добрым словом поминал он и старого дзанги, и его ласковую жену. Вот ведь как бывает — не родные они ему, а оказались добрее родных.
Родители Ширчина голодали почти всю жизнь, у них всегда на счету был каждый кусок мяса, каждый глоток бульона. И они стали очень скупыми, каждого человека в доме они считали лишним ртом. Голод и лишения притупили в них все человеческое. В Ширчине они видели теперь не родного сына, а дарового батрака. Вся их любовь, на какую они были способны, сосредоточилась на старшем сыне, которого они баловали и оберегали, отказывая себе в самом необходимом.
Прошел год с тех пор, как Ширчин возвратился домой. Его дэл износился, гутулы совсем развалились, и он подвязывал их веревками, на которых была тысяча узелков. Как-то он просил брата дать ему новые гутулы, но тот ответил, что летом очень полезно ходить босиком. А когда Ширчин во второй раз обратился с той же просьбой, брат рассердился:
— Ты заелся, лентяй. Работаешь меньше, чем у дзанги, а еще чего-то требуешь!
Ширчин затаил обиду на брата, он горько раскаивался, что ушел от дзанги, где он был всегда сыт, одет и обут. Он уже решил бросить овец и убежать к дзанги, но не знал, где искать его кочевье. Идти же батрачить еще куда-то не хотелось. Так он и тянул лямку. Посоветоваться бы с с хорошим человеком! А с кем посоветуешься, если до ближнего аила и на коне не доскачешь…
Отец его словно не замечал. Он никогда не интересовался, дома Ширчин или нет, сыт или голоден, только и знал, что перебирал свои четки да шептал молитвы. И Ширчин тоже не заговаривал с отцом.
Матери тоже нельзя было довериться. Она совсем помешалась от скупости. Считала каждый кусочек мяса, каждую щепотку сухого творога. Нет, с ней лучше вообще не говорить, иначе потом упреков не оберешься, начнет жалить, как потревоженная оса, спасения не найдешь.
И Ширчин молча переносил лишения. Он безропотно пас овец, собака сторожила овец ночью, а он днем.
Как-то брат Ширчина побывал у захирагчи[110] Пе. Домой он вернулся, еле держась на ногах, и хвастливо заявил:
— Мы будем состязаться с семьей Пе в обработке шерсти. Пусть с завтрашнего дня Ширчин бьет шерсть, а ты, отец, вместе с матерью будешь пасти овец вместо него.
…Работа эта была изнурительная. Уже на другой день ивовые палочки, которыми Ширчин бил шерсть, стали казаться ему свинцовыми. Увидев, что Ширчин выбивается из сил и что так можно проиграть, брат ускакал куда-то и привез Хэрэйна Бора, которого он нанял на работу, а сам под разными предлогами по два раза в день ездил в семью Пе пить архи.
Ширчин под надзором матери старался изо всех сил, но брат все равно был недоволен.
— Семья Пе опережает нас. Ширчин слишком много ест в жару, вот его и клонит ко сну. — И он потребовал, чтобы Ширчину давали как можно меньше еды. Мать уменьшила и без того скудную долю сухого творога и простокваши, которыми Ширчин только и поддерживал свои силы.
К концу третьего дня Ширчин и Бор, выбиваясь из последних сил, закончили обработку шерсти. В тот же вечер к ним приехал чабан от Пе проверить работу. Увидев сбитую Ширчином и Бором огромную груду шерсти, он не мог скрыть удивления.
— И это все вы вдвоем? У нашего хозяина днем и ночью работали четверо и сбили половину вашего. Да вы просто молодцы!
Ширчин, услышав эти слова, очень обрадовался: "Ну, теперь-то уж брат даст мне новые гутулы и дэл!"
На другой день начали валять войлок. На это торжество приехал чабан семьи Пе. Он пожелал работникам успеха:
Они валяли войлок весь долгий летний день — с восхода и до заката солнца. Вечером подсчитали, сколько сделано. Оказалось, что из сбитой Ширчином и Бором шерсти вышло четырнадцать с половиной войлоков — ровно вдвое больше, чем у семьи Пе.
Скупая старуха на радостях расщедрилась: сварила на ужин суп из вяленого мяса. Ширчин давно уже не ел мяса, с самого Нового года, и суп показался ему необыкновенно вкусным.
На другое утро брат Ширчина рассчитался с Бором. Ширчнн, уверенный, что теперь-то уж ему закажут и дэл и гутулы, подошел к брату и тихо спросил:
— Ну а мне что-нибудь дадите?
