"Не надолго хватит итого барана! — подумала женщина. — Ну и пусть. Пусть хоть несколько дней дети будут сыты. Но что потом будет, когда кончится баранина? Неужели опять единственной пищей будет коровий послед? А ведь это еще не самая худшая еда. Как трудно стало жить! Не еда, а отбросы! И так почти всю жизнь ничего хорошего мы не видим. Только и знаешь, что ходить за чужим скотом. И надеяться не на что. Даже по верится, что жизнь когда-нибудь может стать полегче. Нам-то с Лубсаном уж все равно, как-нибудь скоротаем свой век. А вот дети! Неужели и их ждет такая же участь? Неужели и они будут так же страдать всю жизнь? — Женщина как бы разговаривала сама с собой. — Я согласна пятьсот жизней в самом страшном из восемнадцати адов страдать, лишь бы детям жилось полегче…"
Недавно толстопузый китайский купец увидел ее старшую дочь и, нехорошо подмигнув казначею, сказал, что, дескать, лет через десять она будет завидной красавицей.
— Если ты не лопнешь до того времени, приезжай, я тебе ее сосватаю, — ответил, смеясь, казначей.
"Обоим бы им лопнуть! Вот так же несколько лет назад казначей ни с того ни с сего стал притеснять старого Гонгора. Он отнял у него монастырский скот и вынудил старика отдать свою единственную дочь-красавицу за старого китайского торговца. И бедняжка пошла, чтобы как-то поддержать больного и старого отца. А потом этот торговец заразил несчастную дурной болезнью и выгнал ее. Так и пропала девушка — кому она была нужна больная, с провалившимся носом. А невестка пастуха Базара? Ее казначей заставил стать наложницей пьяницы — тайджи Джамсаранджаба, разбогатевшего на спекуляциях во время русско-японской войны. Теперь вся семья Базара погибает от страшной болезни. Нет! Мы с Лубсаном не позволим, чтобы наша дочь пошла по этому пути! Лучше отдать всю свою кровь по капле, чем такое допустить!
Кровь! Да разве и так не сосут ее из нас каплю за каплей? А ради чего? Чтобы росли монастырские стада, чтобы все больше жирел ненасытный казначей! А ведь еще и людям приходится помогать. Вот сегодня и без того усталый Лубсан поехал к соседу Цэдэву. Его жена тяжело больна, и ему одному не справиться с большим монастырским стадом. А случись у него что-нибудь со скотом, пропади хоть одна овца — бессердечный казначеи может отнять у него стадо и выгнать его на все четыре стороны, как он выгнал старуху Долгор, когда у нее погибло несколько ягнят. Если уж мы друг другу не поможем, так кто же поможет нам?
В последнее время казначей стал говорить, что во всех страданиях бедняков виноваты маньчжурские чиновники да китайские торговцы. Стоит, мол, изгнать жадных маньчжуров и китайцев, и народ заживет хорошо, все долги скотоводов китайским фирмам будут списаны. "Уж больно разливается, точно соловей. Не верится что-то. Разве позволят батракам хоть пальцем тронуть имущество китайцев? А монастыри тоже им не уступают, в кабале держат хошун. Всем известно, что и сам казначей состоит в компании с китайскими торговцами, что он им закадычный друг. А там — кто знает, — может быть, и верно, что скоро жизнь станет легче? Дай-то бог!" — думала Того.
В людях жила неистребимая надежда на лучшую жизнь. А пока? Пока с каждым днем становилось все тяжелее; власти точно обезумели. Они придумывали все новые и новые налоги, которые аратам уже не под силу было платить.
Маньчжуры, словно чувствуя приближение часа своего падения, настойчиво стремились удержать Монголию. Для этого оккупационные войска, размещенные в Северной Халхе, спешно получали из-за Великой стены[115] самое современное вооружение, туда посылались лучшие офицерские кадры, вышколенные в офицерских училищах Японии.
В конце осени года Белой свиньи брат Ширчина уехал на осеннее пастбище, расположенное в долине Хултгэнэ. Однажды, когда Ширчин пас овец в степи, он увидел длинный караваи верблюдов. На первом верблюде сидела жена дзанги Сонома. Ширчин смутился: он был так плохо одет! Но караван быстро приближался, и Ширчин скоро оказался с женой дзанги лицом к лицу. Но без удивления поглядывала она на рваную одежду и дырявые гутулы Ширчина. Она участливо расспросила Ширчина о его жизни, достала из войлочного мешка конфеты, финики и другие сладости и протянула их юноше. Ширчин без утайки рассказал, как плохо живется ему у брата.
