— Море и огонь, — повторил старец, откладывая маленькую лопатку, которой до того аккуратно, точно лаская, разрыхлял почву вокруг цветов. — Конечно, море и огонь. И глаз. Что сказать вам, мой генерал? Бояться или не бояться этого взгляда, решать не мне. Вы сами пристально, непрерывно глядите в себя, а уж что видите… — Он замолчал, погладил стебель лилии и затем продолжил: — Было б чудо, если бы я тут сажал салат, а выросли эти лилии. Так и в вас огонь иссушает воду, вода гасит огонь, то и другое ведет к гибели. Или дарует жизнь. А уж каким путем идти — вам решать. И помните, что от глядящего ока не спрятаться, не убежать.
— Так что же, — еще бледнее, чем прежде, спросил Наполеон, — мне не следует отправляться в поход?
— Куда ни иди, могилы не избегнешь. Важно не куда, но как. А что касается смерти, о которой размышляешь, — опасайся большой воды.
— Море?
Крестьянин вытер руки от земли:
— Может, и море. А вы, шевалье, — он подошел к ограде и вперил в Лиса немигающий взгляд острых и ясных, как у юноши, небесно-синих глаз, — ищите его в тени дуба.
— Какого дуба?
— Того самого, что посадили в земле, которую вы называете своей родиной.
— Какого дуба, когда посадили? Любезнейший, о чем речь?
— Когда-то очень давно, когда и деда моего в помине не было, трое острыми шпагами посреди камней соорудили дом маленькому желудю, из которого теперь вырос могучий дуб, и недавней буре не удалось его свалить. Вот, стало быть, под ним, под его защитой и следует искать.
— Капитан, ты все слышал? — поинтересовался Лис на канале закрытой связи.
— До последнего слова.
— Шо-то понял?
— Честно сказать, не очень.
— Шо там этот садовод-любитель про мою родину лопотал? Это он Украину имеет в виду или Россию?
— Погоди-погоди. — Мне показалось, что я ухватил за кончик нить разгадки словесной шарады. — Кажюс говорит о земле, которую ты называешь своей родиной.
— И что? Я родился на Украине, работал в России, потом, сам знаешь, в Англии.
— Нет, нет, ты не понял. Ты здесь называешь своей родиной Францию. То есть прорицатель тебе недвусмысленно намекнул, что для него ясно как божий день, где твоя настоящая родина и где — так называемая.
— Хитро, и что с того?
— Давай припомним, когда это мы желуди во Франции среди камней сажали, да еще при помощи шпаг? И кто этот третий?
— Капитан, да мы во Франции столько раз куролесили…
— Не сбивай меня с мысли! А если все не так? Ты ведь называешь здесь своей родиной не всю Францию, а конкретно Гасконь.
— Обалденное прозрение! И шо это нам дает?
— Может, и дает. У меня есть идея, так, в порядке бреда: ты помнишь, какой подарок сделал Генрих Четвертый лейтенанту своих верных пистольеров, Мано де Батцу?[50]
— А то! Помню, его величество презентовал своему верному слуге развалюху с романтическим названием Артаньян.
— Правильно, именно так все и было. А до того мы совместно, так сказать, в три шпаги, очень славно поработали во имя сохранения трона для короля Генриха.
— А шо, логично.
— Мне тоже кажется, что логично. Таким образом получается, что мы посадили желудь.
— Но почему желудь, а не банан какой-нибудь?
— Лис, спроси у садовода. Я могу только попытаться восстановить ход мысли этого рупора Провидения. Быть может, потому, что дуб всегда ассоциировался с мощью и воинской доблестью.
— Не, ну все понятно: д’Артаньян, три мушкетера, круть, кураж. Но то ж когда было? Аж четыре Людовика тому назад.
