А сама карета вся из костей, по углам сверху вместо фонарей четыре человеческих черепа челюстями чавкают.
— О?!
— Подъезжает ко мне эта карета, дверца открывается… — Лис наклонился к окошку кареты, — а там дама. Вся будто в трауре. И говорит так умильно-умильно: «Садись, путник, я тебя подвезу». И так хитренько: «Куда скорее путешествие твое закончится». А я только гляжу — за этой дамой в карете пассажиров тьма-тьмущая: у кого язык на плечо, кто без головы, у некоторых веревка на шее или дыра в груди. Я ей: «Мерси, мадам, я уж так, пешкодралом как-нибудь».
— А она?
— А что она, я так и не узнал: труба зорю начала выводить.
— Да, — покачал головой Бонапарт, — недоброе предзнаменование.
— Вот и я о том. Как вы сказали, так я сразу дотумкал — недоброе. Смысл-то ясен.
— И какой же?
— Ну как это какой? Нельзя давать безголовым права на управление транспортом. Надо регламентировать пассажирские перевозки, в одну карету не более четырех человек, а то ведь развалится, перекроет движение. И собак нужно выгуливать в наморднике и на поводке.
Наполеон расхохотался:
— Хитрец! Признайся, ты ведь не видел этого сна?
— Ну я или кто другой, в целом какая разница?
— Послушайте, Рейнар, — генерал прервал смех, — дневной привал у нас в Амбуазе, я слышал, там живет известный прорицатель Кажюс. Говорят, что он не шарлатан. Еще говорят, что он ездил в Париж по личному приглашению Робеспьера лет примерно восемь назад, когда тот еще был в полной силе. И якобы сказал тому, что видит его голову отделенной от тела. Будто бы именно потому Робеспьер и начал лютовать и казнить всех, кто находился рядом, что в каждом подозревал своего будущего убийцу.
— Очень интересная история. И шо, в Амбуазе теперь проживает весь Кажюс или только его вещая голова?
— Не слишком умно потешаться над тем, что скрыто от твоих глаз. Ведь человек, которому не дано знать даже того, что находится за ближайшей дверью, — существо весьма несовершенное. Не каждому дано понять, что свыше в нем заложены силы, скрытые до поры до времени. И только если найти в себе этот дар, мир запомнит тебя гением и назовет великим.
— Да я шо, против? Но меня смущает одна деталь: вот, скажем, Робеспьер не поверил бы этому Кажюсу или просто отмахнулся, когда ему рассказали о прорицателе, и забыл о нем через минуту. Тогда что ж, и террора не было бы? Или что, он не стал бы, точно заведенный, отстригать головы своим вчерашним друзьям и подельникам?
— Но-но, он все же революционер, и я был дружен с его братом. Он, кстати, и рассказал историю с Кажюсом.
— Это что-то меняет? Из ваших слов, мой генерал, следует, что в кровавых реках, пролитых этим революционером, виноват какой-то провидец, или Провидение, водившее рукой Робеспьера, когда он черкал автографы на приговорах? Удобная позиция. Очень революционная. Как говорят на востоке: я не я и сакля не моя.
— И все же, — насупился Бонапарт, — я хочу побеседовать с Кажюсом.
— Понятно. Можно уже мылить шею?
— Можно приготовиться сопровождать своего генерала. Ты и Жюно поедете со мной.
— Я все знаю! Изменщица! Потаскуха! Я так верил тебе, а ты?! И с кем, с собственным братом! — Я влетел в комнату Софи, как раскаленное ядро в крюйт-камеру[49] обреченного фрегата.
— Послушай… — Ошеломленная девушка пыталась было подняться со стула перед трюмо, где за секунду до того прихорашивалась, прежде чем во всей красе явить себя миру.
— Ничего не желаю знать! Ты предала меня! — Я сыпанул на пол горсть монет. — Это — за ночи с тобой! Ты подлая змея, ты разбила мне сердце! Я покидаю этот проклятый город!
Софи, пораженная внезапным потоком оскорблений, потеряла дар речи. Я развернулся на каблуках и выскочил, хлопнув дверью. На лестничной площадке меня уже поджидал верзила лакей. Не говоря ни слова, я с размаху врезал ему основаниями ладоней по ушам и пнул в грудь, спуская с лестницы. Побледневшая мадам Грассо, как обычно сидевшая за конторкой, завидев пистолет в моей руке, нырнула под стол. Я подошел к стене, на которой висела связка ключей, схватил ее и размашистым шагом вышел, заперев за собой дверь. «Ну что ж, актеры на местах. Поехали!»
Я бегом направился в свой номер. Там уже, не скрывая самодовольства, сидел Гастон, помощник трубочиста.
— Все готово?
— Ну я же здесь! — Юнец продемонстрировал мне три прута, недавно бывших частью решетки. — Не сомневайтесь, вы пролезете!
— Отлично, держи плащ!
— Хороший, — пробуя на ощупь материю, оценил мальчишка.
— Еще бы! В нем, может, сам герцог Орлеанский ходил.
— Ишь ты!
— В общем, ты все понял?
— Все, чего повторять-то? И что, коня я могу насовсем забрать?
— Как только окажешься за воротами Парижа — он твой вместе с седлом, уздечкой, стременами и попоной.
— Вот это да, вот это повезло!
— Кому повезет, у того и петух снесет. Давай вперед, ровно через три минуты ты должен пронестись в сторону заставы самым быстрым галопом, какого только сможешь добиться от коня.
— Да вы не сомневайтесь. Я ж родом из Нормандии, у нас там ходить и ездить верхом начинают одновременно.
