— Так что же мне молчать? Разве я не обязан ее спасти?
— А ты не допускаешь, что здесь замешана ее мать?
— Не суди о Марине по своей Молчете. Ты не сердись, что я так прямо… Марина не может стать женой первого встречного. Мы с ней, друг, крепко связаны, до самой могилы: чувствами, мыслями, взглядами. Поэтому-то мне так больно. Но у меня не только сердце, — ударил Ради себя в грудь, — у меня есть долг, моя вера. Этого она не понимает. К чему эти ее постоянные сомнения, объяснения по поводу того, в чем я — ты это сам хорошо знаешь — не могу давать ей отчет? Почему ты так смотришь на меня, Михаил?
— Я слушаю тебя и завидую твоей любви. Смотрю на тебя и боюсь, как бы тебе не пришлось разочароваться. При всем твоем бесстрашии ты так сентиментален! Я совсем из другого теста.
— Потому что ты теоретик-мыслитель, а не революционер. Возьми хоть Ботева. Он не забыл своей любимой, когда отправился освобождать порабощенное отечество! Революционер без огня в душе и любви в сердце — ноль. Кошка, которая мурлычет на сундуке возле печки. — Ради помолчал, потер лоб и продолжал: — Идем мы как-то с Мариной по Дервене. Нынешней весной это было, я был без пальто, вот как сейчас. Она закутала меня своим коричневым пальтишком, положила голову мне на плечо… Знаешь, я ведь тоже не тронул ее пальцем, как и ты свою Молчету. «Хорошо мне с тобой», — сказала она. «А с кем же еще!» — подумал я, но промолчал. Глаза у нее лучатся, губы полуоткрыты — вот-вот скажет, что ее сейчас волнует. Я иду рядом, жду. И мне хорошо с ней. Легко как-то, все заботы уходят прочь… Тут туман упал. Марина обняла меня и говорит так взволнованно: «Береги себя, Ради. Люди здесь волка встретили…» — «Волка? И мне он как-то на глаза попался, — отвечаю, — такой с длинным носом, с лошадиной головой… Берегись того волка, он за тобой рыскает…»
— Ты о ком это, о чахоточном, что ли? — вставил Михаил.
Ради кивнул ему и продолжал:
— …Марина отшатнулась, склонила голову и словно окаменела. Я видел, как она страдает, и решил положить конец этому мучению. Схватил ее за плечи, повернул к себе — глаза ее полны слез. «Оставь меня, я не хочу, чтобы ты меня запомнил такой». — «Запомнил тебя?!» Уж не знаю, каким голосом произнес я эти слова, но лицо ее вспыхнуло, словно внутри заполыхал огонь. Я совсем другого ожидал, а вышло вон что. Понимаешь?
Ради долго молчал. Потом сказал:
— А после этого случилось то, что заставило меня написать Русане. Я не был искренен, обманывал себя, обманывал и ее. Знал, что она передаст все Марине.
— Мне известно, о чем ты писал ей. И знаешь, я был уверен, что это неправда. Я ведь тебя знаю, ты не можешь быть подлецом.
— Послушай, друг. Марина тогда сказала: «Хотя мне будет нелегко, но я решила расстаться с тобой. Люди уже говорят про нас. Наша дружба была чистой, она мне очень дорога, и я прошу тебя, не лишай ее меня в будущем. Мне кажется, что одна я совсем пропаду». — «Какое тебе дело, что люди о нас говорят. Еще немного, и все замолчат. Ты что, боишься?» Она ответила, что нет, что, мол, не боится, однако… «Марина, — продолжил я, — кто-то тебя сбивает с толку». — «Что ты хочешь этим сказать?» — «Ты говоришь с чьих-то слов, — начал я раздражаться. — Выдумываешь оправдания измене, о которой будешь потом сожалеть всю жизнь. Помни об этом!» — и я протянул ей руку. Она стоит, смотрит на меня, а потом просит: «Не уходи, побудь со мной еще немного!» — Сели мы с ней в лесочке. Стало смеркаться. Где-то заухал филин. Марина сжала мою руку: «Слышишь, Ради? Помнишь, как ты мне писал, когда я была в Русе: «Филин, Марина, филин ухает в скалах!» — «Ты действительно хочешь, чтобы мы расстались?» — спросил я. Прошли минута, две… пять. «Не хочу тебя обманывать, никогда тебя не обманывала. Пойми меня, я просто не могу иначе». Я встал и ушел.
Друзья пошли к шелкопрядильне. Пенков посмотрел на свои черные руки помощника кочегара и подумал: «Куда мне с такими руками к Молчете соваться…» Ради поднял голову к дереву, на котором выводил свои трели соловей, и сказал себе: «Гляди-ка, и тут водятся певцы. Жалко, мы здесь с Мариной никогда не бродили…»
— Так вот, брат! — тяжело вздохнул Михаил, протягивая товарищу пачку сигарет.
Два светлячка засветились в темноте, то разгораясь, то угасая.
— Я убью его! — мрачно произнес Ради.
— Не стоит он пули. На свете станет одной свиньей меньше, а тебя, — Михаил сложил растопыренные пальцы рук в виде решетки, — а тебя — в каталажку. Поезжай в Софию или в деревню… Мы так решили.
Ради остановился, пораженный его словами.
— Скажи мне, только честно: а не сыграла ли тут какую-нибудь роль Хубка? Я знаю, что отец выгнал ее из дома.
— Это Хубка не хочет его видеть.
— А на что она живет? У кого ночует?
— Я плачу за ее квартиру, я! Из тех денег, что выручил за организацию вечера в Лясковце, нанял ей комнату в доме Хромого Генчо. Там она живет, — крикнул Ради.
— Рядом с твоим домом? Да ты сошел с ума!
