В комнате дежурного, опершись лбом о стекло, стоял начальник станции. В это позднее время на станции не было ни одного пассажира. Килифарец, не таясь, пошел по перрону и распахнул дверь.
— Я уж совсем терпение потерял! Кладите мешки вон туда, — показал рукой начальник станции. — Да входите, входите, хоть немного погрейтесь. Переправить багаж в Килифарево — это уж моя забота.
— И моя, — добавил Килифарец.
На рассвете первым товарным поездом Димитр Иванов и Ради Бабукчиев уехали в Тырново.
Клуб тесных социалистов с трудом вместил празднично одетых людей с красными бантами. По тротуару и прямо по мостовой от мясной лавки до гостиницы «Ройяль» прогуливались группами молодежь и жители города самых разных занятий. Среди них можно было видеть возбужденных партийцев, нетерпеливо ожидавших начала первомайской демонстрации. Прибывали все новые группы партийцев с Малого хутора, из Чолаковой слободы, Самоводене и из некоторых отдаленных сел. Весенний ветерок трепал полотнище красного флага, свисавшего с балкона клуба. Красный флаг реял над мастерской портного Сандьо, над кожевенными мастерскими Асеновой слободы, на мосту, по которому можно попасть в Турецкий квартал, на колокольне кафедрального собора, на паровозах, которые вели составы через Тырново. Все мастерские опустели, в них остались одни хозяева. Мастера и подмастерья, воткнув в петлицы пиджаков красные розы и алые маки, строились в колонны демонстрантов или же прохаживались по главной улице.
Руководство партийной организации приняло решение вывести Первого мая на улицы и площади города как можно больше людей, чтобы продемонстрировать силу рабочей солидарности не только буржуям, но и несознательным пролетарским массам.
Теперь в Болгарии дышалось иначе — с необъятных просторов русской земли подул бодрый, живительный ветер революции.
Димитр Иванов вынес партийное знамя. По обе стороны от него встали Ради Бабукчиев и Владо Лютов. Ветер свободно трепал их волосы, через плечо у них были перевязаны широкие красные ленты. За ними из клуба вышли руководители местного комитета партии и молодежи, смешанный хор, юноши и девушки с портретами Маркса и Энгельса, Благоева-Деда и — впервые — Владимира Ильича Ленина. Над колоннами демонстрантов взметнулись плакаты: «Да здравствует Первое мая!», «Да здравствует Республика русского пролетариата!».
Знаменосец зашагал к пустой площади. На тротуарах толпились люди: там были и единомышленники тесных социалистов, еще не решавшиеся выступить открыто, и просто любопытные и, наконец, торговцы, закрывшие в этот день ставни своих лавок, опасаясь, как бы чего не вышло. Из распахнутых окон выглядывали перепуганные жены лавочников. Постовой жандарм встал возле тротуара, а у кофейни, опершись на офицерскую саблю, занял свой пост урядник Дюлгеров. Хор затянул «Дружную песню», ее подхватили все: молодежь, рабочие, крестьяне — все, как один, до последнего участника демонстрации, которой не было видно конца. В дверях кофейни показался Илия Хаджипетков с картами в руках.
Город Велико-Тырново еще не видывал такой демонстрации.
Дойдя до здания управы, демонстранты сделали круг, прошли еще раз по площади и отправились к памятнику казненным турками повстанцам. Косьо Кисимов поднялся на ступеньки, провел рукой по едва отросшим волосам и, вытянув худую шею, принялся декламировать «Жив он, жив…» Христо Ботева. Не успел он закончить, как хор грянул песню Христо Ботева. Из здания училища по домоводству вышла бабушка Ивания, пробралась сквозь толпу и, с трудом преклонив колени, положила у подножия памятника букет цветов. Потом вынула из кармана юбки белый платочек, вытерла дрожащие губы и мелкими старческими шажками подошла к красному знамени. Поцеловала его, обняла и расцеловала знаменосца Иванова, а затем Ради Бабукчиева и Владо Лютова.
— Нет у меня для вас цветов, ребята, но знайте: грядущие поколения всегда будут чтить имена тех, кто поднял знамя свободы, — сказала бабушка Ивания прерывающимся от волнения голосом. Хор затянул «Вы жертвою пали», все опустились на колени.
Реющее на ветру знамя увлекло колонны демонстрантов на Баждарлыке.
Со стороны Асеновой слободы показалась группа работниц бобинажной фабрики. Все они были одеты в новые платья. Вел их сам хозяин фабрики, широкий социалист. За ним шли адвокат и три продавца из продуктовой лавки кооператива «Вперед». Услышав боевые возгласы и песни участников демонстрации, работницы заспешили на площадь, к своим товарищам.
Никола Габровский вышел на трибуну. Тряхнул волосами, закрывавшими большой лоб, поднял руку. Площадь затихла. Пламенная речь оратора приковала внимание даже тех, кто его ненавидел. Слова его высекали в сердцах людей искры огня. Его слушали вчерашние офицеры и солдаты, испытавшие ужас войны, проливавшие кровь, гнившие в окопах, сражавшиеся за чужие интересы. Его слушали юноши и девушки, отцы которых были убиты на фронте или томились в плену, братья которых были заложниками, а товарищи числились без вести пропавшими. Его слушали женщины в черных вдовьих платках, безутешные в своей скорби.
