— Может, тут сыграли роль ваши личные отношения из-за Марины? — предположил Попов.
— Я не поддерживаю с ним никаких отношений, — сердито огрызнулся Ради. — Речь идет о выборах, о захвате власти. Он тоже, небось, считает, что борется за дело рабочих. — Презирая Кирменова, Ради нарочно не называл его имени.
— Продавец из книжного магазина в Асеновой слободе, однако, обещал голосовать за вас, — попытался утешить его Попов.
И все же Попов, Иван, их друзья и товарищи, находившиеся в этот день в Тырново, вышли вместе со всей молодежью на Марино поле.
В Турецком квартале, в корчме у моста, как никогда набитой народом, лилось рекой даровое пиво. Но никто из присутствовавших и не думал разгонять собрание коммунистов. Демократы, народняки, радослависты — все дивились новому способу привлечения избирателей. Состоится собрание или нет, радослависты были уверены в одном: турки на него не пойдут.
Ешь-Милок угощался за одним столом с муллой. Прежде чем пойти в корчму, мулла призвал правоверных к молитве. Пробормотал им несколько строк из корана, текст которого здесь никто не знал, призвал проклятия на головы коммунистов, «этих безбожников, что не почитают ни своего бога, ни нашего аллаха». Правоверные упали за ним на колени и, раскачиваясь, начали бить поклоны, склоняясь головой к молитвенным коврикам и рогожкам. Затем поднялись, простерли к небу руки и поклялись: «Ни одного голоса за большевиков!».
Дверь хлопнула, будто ее швырнуло сильным порывом ветра. В корчму вошел Гаваза. Исподлобья оглядел присутствующих, подошел к столику, за которым сидел Ешь-Милок, и стукнул кулаком по столешнице.
— Сидишь здесь и не видишь, что вокруг происходит!
— Полегче, эфенди! Вся пена пролилась, самый смак пропал, — схватился за кружку мулла.
— Ты смотри, как бы твоя чалма вместе с головой не пропала, — вскинулся на него Гаваза.
Сидевший рядом мужчина с коротко остриженными седыми волосами, подпоясанный широким синим поясом, сунул руку под стол, вытащил табуретку и, глядя на Гавазу, спокойно произнес:
— Садись.
Гаваза сел.
— Ну, так что ж? — сверкнул он глазами.
— Раз мулла здесь, стало быть, все в порядке, — ответствовал ему Ешь-Милок. — Опрокинь и ты кружечку пивка. Холодное.
— Все в порядке, а коммунисты митинговать собираются…
— На свалке, с бабами да собаками.
— А все ж таки устроят свое собрание…
— Послушай, господин, — вмешался стриженый. — Кто нынче против молодых может устоять! Не видишь разве, сколько народу на улицы вышло?
— Молодых-то и бойся. Дай им власть, так они тебя босиком по горячим углям ходить заставят, — ответил Гаваза.
— Эка хватил! Да мне и сейчас ногам горячо, потому как без обувки. До чего докатились-то!
— Я этому сынку Бабукчиева шею сверну! Это он их вывел… По улицам не пройдешь из-за молокососов…
— Я тебе уже говорил: на Ради руку подымать не стану, — отрезал Ешь-Милок. — Вы тут партизанствуете, а я должен дело свое делать. Небось, мне-то службу никто не обещает. А кто ест мои пирожки? Гимназисты да школьники. Я потом и подойти к гимназии не посмею. Кур я, что ли, буду кормить булочками?
— Черт бы побрал тебя с твоими пирожками и булочками! — прорычал Гаваза. — Кто тебе запретит торговать ими?
— Ради, молодые коммунисты. И подружки ихние из женской гимназии, они ведь с ними заодно…
— Эдак выйдет, что и дочь твоя коммунистка.
— Все может быть. В один прекрасный день и это может случиться, — вставил стриженый.
Со стороны города показались Ангел Вырбанов, Ради Бабукчиев, Бончо и две гимназистки. К ним присоединился Найденов, ждавший их у трухлявого парапета моста.
— Димитр, ну как, проведем собрание в твоей епархии? — спросил его Вырбанов.
— Оно уже созвано. Такое получится собрание, что его на всю жизнь запомнят и стар, и млад.
— Тогда зачем же я нужен?
— Чтоб узаконить его, бай Ангел. Ты ведь юрист…
Две керосиновые лампы, раскачивающиеся на кольях, указывали место собрания. Там собралось с десяток человек — они растерянно оглядывались по сторонам. Но вот разнеслась весть, что пришел оратор, и сюда начали стекаться люди. Первыми пришли жители соседних домов. Подхватив низенькие стулья, на которых обычно сиживали вечерами у ворот, они занимали «первые места». Подошли трое коммунистов из Малой слободы, пришел учитель Михайлов, возвратившийся два дня тому назад. Пока решали, с какого места говорить оратору, пока расчищали площадку от бурьяна, собралась целая толпа. Шепнув что-то Ангелу Вырбанову, Ради забрался на большой камень. Он стоял прямой и бледный, забыв убрать прядь волос со лба, немного робея. Ему впервые предстояло выступать перед людьми, которые были гораздо старше его по возрасту.
— Ничего, что мы собрались на этой свалке, — начал он. — Петухи с мусорных куч громко приветствуют зарю, а утки робко крякают из болота. Потому-то наш народ и хотят затолкать в болота, в самую топь…
Люди заметно оживились, в задних рядах кто-то захлопал. Ради, почувствовав поддержку товарищей, продолжал окрепшим голосом:
