— Заседание партийного комитета и руководства организации коммунистической молодежи на даче товарища Габровского…
— Значит, и завтра мы не увидимся. А как мне хочется побыть с тобой вдвоем! Осень пришла в Дервене, только ты не приходишь…
— Приду, непременно приду, только не завтра. Это очень важное заседание. Мы готовим митинг протеста против Нёйиского мирного договора[35]. Люди должны знать, кто и с какой целью попрал наши национальные идеалы. Наша армия будет теперь наемной. Болгарию обязывают выплатить огромные репарации — два миллиарда двести пятьдесят миллионов золотых франков. Как ты на это смотришь, а? И откуда, ты думаешь, их собирается взять буржуазия? Опять с бедных крестьян и голодных рабочих снимут последнюю рубашку! Однако на этот раз им это не пройдет! Революция поставит все на свои места!
Марина слушала с печалью в сердце горячую речь Ради. Она восхищалась им: в последнее время его имя не сходило с уст жителей города. И в то же время она все больше убеждалась, что борьба поглощает Ради целиком и что она бессильна этому помешать. Что ее ждало? Целую неделю она провела одна. Едва сегодня он вырвался на часок, чтобы погулять с ней в лесу, где она еще раз убедилась, что не сможет встречаться с ним, как прежде.
— Что с тобой, Марина?
— Мне грустно. Вон у тебя до сих пор синяки на теле после выборов, а ты готовишь новые митинги, о революции мечтаешь… Скажи, а что буду делать я, если с тобой что-нибудь случится, если меня уволят?
Марина имела основания для тревоги. Если ее взаправду уволят, он ничем не сможет ей помочь. Долгое время они жили надеждой, что стоит им окончить гимназию и поступить на работу, и уже ничто не помешает им быть вместе. Но вот они стали взрослыми, а его отнимала у нее все сильнее разгоравшаяся великая борьба. Верил ли он в то, что с одинаковой преданностью служил и своим идеалам, и своей любимой? Был ли он верен до конца и партии, и Марине, раздваиваясь?..
— Если потребуются жертвы, мы должны их принести, Марина. Товарищи нас не оставят. Обещать тебе то, что от меня не зависит, не в моих правилах.
— Спасибо тебе, ты был откровенен. Пошли, ведь завтра тебе предстоит важная работа.
Велико-Тырново проснулся весь увешанный яркими плакатами коммунистической партии, призывающими всех граждан принять участие в митинге протеста против кабальных условий Нёйиского мирного договора. Листовки такого же содержания тырновцы обнаружили и в своих дворах, и под дверями магазинов, и за ставнями своих лавчонок и мастерских. Листовки были распространены в близлежащих селах, в гимназии, в учреждениях, на виноградниках. В городе становилось все неспокойнее. Недовольство закипало все сильнее, и не было силы, способной справиться с ним. Люди были сыты по горло войной и страданиями. Могли ли они примириться с «суровым наказанием», наложенным на Болгарию в далеком парижском предместье? Если даже правители и подпишут кабальный мирный договор, народ готов был его отвергнуть. Царь, банкиры, фабриканты — это они хотели войны, пусть они и расплачиваются. Одетые в солдатские шипели крестьяне и рабочие объявили в Радомире и Владае республику. Болгарский народ требовал уже не просто свержения монархии, а установления рабоче-крестьянской республики.
— Это ни на что не похоже! Что ж, так и сидеть сложа руки и позволять соплякам делать, что хотят? — весь трясся, позеленев от ярости, Илия Хаджиславчев. — Эти сумасброды-коммунисты хотят превратить общегородской митинг в бунт против власти. Вся Болгария рыдает, а они мятежи устраивают. Одевайся, иди в казарму! На кого же нам еще надеяться, как не на армию! — приказал он сыну, подавая ему саблю.
Окна кабинета командира гарнизона светились допоздна в эту холодную ноябрьскую ночь. Там собрались окружной управитель, околийский начальник, городской голова, офицеры. Было получено указание провести в воскресенье траурную манифестацию при символическом участии военных.
— Положение весьма серьезное, господа. Коммунисты созывают на Баждарлыке митинг. Население крайне возбуждено, протестовать против мирного договора пойдут многие…
— И вы тоже, господин городской голова? — повернулся в его сторону командир гарнизона.
— Не спешите, господин полковник. Моя обязанность — предупредить вас. Нужно проявить осторожность.
— Иными словами, вы хотите развязать коммунистам руки? Разве они представляют все население? Вы что, не видите, что вокруг вас происходит: листовки, лозунги, надписи на стенах «Долой виновников национальной катастрофы!», «Смерть предателям!». Кто они, эти предатели? Уж не мы ли? — полковник указал на сидевших в кабинете офицеров. — Мы, кто проливали кровь во имя воссоединения болгарского народа и не щадя живота своего сражались на поле боя?
— Весь народ страдал от этой войны…
— Ах, оставьте! Я вижу, коммунисты и вас уже завербовали, — бросил сердитый взгляд полковник на покрасневшего городского голову. — Мы не позволим в этот траурный для нас день выносить приговор его величеству царю и правительству. Ни в коем случае!
