Никола Бабукчиев вставал затемно. Приносил сухие дрова, разжигал огонь в очаге. Затем засыпал раскаленные угли в печку, которая стояла в комнате Ради. Он никому не доверял этой работы, считая, что только он один может делать ее, не производя лишнего шума. Ходил на базар и за лекарствами, обязательно спрашивая аптекаря: «А от этой микстуры температура спадет?». По возвращении заставал жену в комнате Ради — она часами просиживала у его кровати в тоске и страхе за сына. Ко лбу больного круглосуточно прикладывались компрессы. Любка наловчилась делать горчичники, которые ставили Ради на грудь. Семья теперь редко собиралась за столом — один из троих непременно дежурил у постели больного. Это еще больше выводило из равновесия Николу Бабукчиева. Тяжело вздыхая, он выходил из столовой, запирался в спальне или шел сменить Денку. Но при этом не подсаживался к кровати сына, а вставал у окна и смотрел на скованную льдом Янтру, по гладкой поверхности которой катались соседские мальчишки. Он то и дело поворачивал голову к кровати, сердце его было готово разорваться от боли, он внушил себе, что это он, отец, виноват в болезни сына. «Если бы у меня были деньги, — думал он, — Ради учился бы в Софии или за границей и не ходил бы по селам по своим партийным делам, не готовил бы эти вечера, чтобы заработать гроши…» Он открывал дверцу печки, совал в топку полено, помешивал в ней кочергой, а затем склонялся над сыном, словно стараясь влить в него силы, помочь ему благополучно справиться с тяжелым состоянием. Поправлял сбившееся одеяло, прикладывал его вяло опущенную руку к себе на лоб, весь напрягался, когда Ради начинал бредить: сидел, затаив дыхание, всматриваясь в больного широко раскрытыми глазами и вслушиваясь в его бессвязную речь в напрасной надежде понять хотя бы одно слово. Временами в бреду больной протягивал к кому-то руку, как бы ища помощи, растопыривал пальцы, а затем складывал их в кулак и стучал им по белой простыне. Лицо его еще больше краснело, он облизывал кончиком побелевшего языка потрескавшиеся губы. Отец менял ему компресс, смачивал водой иссохший рот и шел за женой.
— Как тебе кажется, Денка, он поправится? — спрашивал Бабукчиев жену, а из глаз его капали слезы.
Прижав рукой дергающуюся щеку, Денка всхлипывала:
— Кольо, беги за доктором!
В эту ночь свет в доме Бабукчиевых не погас ни на минуту, никто не ложился. Все члены семьи собрались возле кровати больного. В комнате горел ночник. В его слабом свете лицо Ради казалось не таким бледным. Но нос у него совсем заострился, губы были плотно сжаты, лоб казался особенно широким, неестественно белым, вытянутые ноги — неживыми. Любка жевала краешек носового платка, с испугом поглядывая то на склонившуюся к Ради мать, то на отца, который беспомощно опустил руки и сам казался чуть живым. Обмирая от страха за брата, она не осмеливалась спросить родителей о его состоянии, опасаясь услышать: «Умирает!».
На рассвете со двора послышался громкий лай Шаро. Ради шевельнулся. Все трое испуганно переглянулись. Больной потянулся, глубоко вздохнул, открыл глаза.
— Ма-ма, — произнес он с трудом.
— Сынок! — откликнулась Денка и опустилась на колени подле его головы.
— Заря, мама… Мар… — Ради обвел глазами близких. Улыбка растянула его губы, и он снова впал в забытье.
Дыхание его участилось. Бабукчиев взял руку сына, вынул из жилета часы и принялся сосредоточенно считать пульс, кивнул Любке, чтоб она сменила компресс на лбу брата. Во дворе снова залаял Шаро. Ради повернул в его сторону голову, во второй раз улыбнулся. Через тюлевые занавески в комнату заглядывал новый день. Никола Бабукчиев уложил жену на кушетку, а потом тихонько подтолкнул к двери чуть живую от страха Любку:
— Иди ложись. Твой брат будет жить.
С тех пор как Ради заболел, Владо Лютов каждый день заглядывал перед работой к Бабукчиевым. Направляясь к ним в этот день, он услышал шарканье лопаты: кто-то убирал снег, падавший с неба крупными хлопьями. Накинув кожушок бабушки Зефиры, в старой кепке на голове, Никола Бабукчиев расчищал дорожку до калитки.
— Как Ради? — спросил Владо, выхватывая лопату из посиневших рук соседа.
— Сегодня ему гораздо лучше, но…
— Выдюжит. Вы идите в дом, господин Бабукчиев, я расчищу весь двор.
Через час в кухню вошла Хубка. Денка в это время толкла горчицу для горчичников.
— Доброе утро, — приветствовала ее Хубка, беря в руки пестик. — Я видела, что от вас недавно вышел доктор. Как Ради?
— Спит. Всю ночь в доме никто глаз не сомкнул — ни он, ни мы. Любка побежала за лимонами. Под Новый год их продавали почти во всех лавках, а сейчас, когда они больше всего нужны, нигде нет.
Хубка истолкла горчицу, вымыла посуду, принесла чистой воды, а потом, набросив на плечи платок, побежала в центр города. Узнав, что у лавочников лимонов сейчас не сыщешь, она пошла в клуб.
— Нужны лимоны для товарища Бабукчиева.
— Лимоны?!. Спроси-ка бай Мильо.
