"Я фетишист". Мысль вяло мелькнула в сознании, когда я в сто первый раз завис на цепочке остро выступающих позвонков Агеева, сидящего впереди меня. Я покатал ее в абсолютно пустой голове, пригляделся к парню и отринул как несостоятельную. Просто первая лекционная неделя до упора забита болтовней, и на пятой паре мозг тупо идет в отстой. Но прикоснуться и пересчитать косточки хотелось.
Историк вяло жужжал за кафедрой, группа откровенно чатилась или отсыпалась после обмывания начала учебного года. Мой взгляд снова приклеился к кнопочкам позвонка. Пиздец какой-то. Пальцы Агеева легли на эти самые косточки и стали разминать шею. Я завис. Длинные пальцы, методично сжимающие и растирающие шею. Это выглядело почти порнографично. К первой руке присоединилась вторая, и теперь пальцы, бесстыже ныряя под ворот кенгурушки, разминали еще и плечи. Агеев, тихонько простонав, выгнул спину, разминая позвоночник. Мое либидо обрадовалось и махом накидало мне полсотни эротических картинок, где и при каких обстоятельствах он мог стонать и изгибаться. Я мысленно проклял неуемную фантазию: "Лежать!" и цыкнул на заинтересованно обозначившийся член: "И не дергаться!"
Но сидевший впереди парень не унимался: покончив с шеей, он улегся на скрещенные руки, предоставив моему взору полоску оголившейся кожи. Либидо, распоясавшись, село катать сценарий следующей порносессии. Я тяжко вздохнул и проклял тот день, когда купил себе такие узкие джинсы.
Я даже не сразу его узнал. Что-то дернуло, заставило повернуть голову и оторваться от разговора, зацепиться взглядом. То ли вот это чуть ломкое, дискретное движение рукой вверх в приветствии, последующая мгновенная остановка, словно в сомнении, и сопровождаемый лучистой улыбкой узнавания завершающий рывок. То ли характерное пожатие плеч, резкое, как у капризного ребенка, означающее, что тема перестала быть актуальной и больше не обсуждается. Он сразу гармонично влился в толпу, бурлящую потоком на танцполе, с кем-то обнимался, пританцовывая в кольце чужих рук. Ужом выворачивался от тех, кто пытался брать танковой наглостью и нахрапом. С ним так нельзя. Нельзя! Для летних бабочек нужны сачки с легкой, почти прозрачной тканью ловушки. Бессмысленно загребать лапищами рядом, он же сразу сорвется и улетит подальше от источника беспокойства. Но я об этом никому не расскажу. Никогда.
Он водит мой взгляд по танцполу, словно послушную собаку на коротком поводке. Чуть-чуть в сторону, мимоходом приглядеться к другим и моментально вернуться, проверить тут ли. Тут. И взгляд снова бежит на короткую дистанцию. Нет. Даже мысли нет подойти, как-то дать о себе знать. Зачем? Задержались ли в этой головушке те густые июльские ночи? Сомневаюсь, слишком уж поверхностное у него знакомство с законами времени. Тогда почему я ревниво наблюдаю за его кочевьем по танцполу? Легкий привкус ностальгии? Желание услышать еще раз это хрупкое «Ах!»?
Нож соскальзывает, чуть-чуть надрезая указательный палец. Макар смотрит на капли выступившей крови и втирает их в кожу, снова и снова. Сжимает кулак, заставляя кровь выступать по кромке разреза, и вновь сильным движением растирает ее. Маленькая медная турка тихо вздыхает, выпуская залп кофейного аромата. Две чайные ложки кофе на чашку и три кубика сахара, тростникового. Неизменные составляющие каждого дня для Алекса и почти ритуал для Макара, вот уже несколько лет.
– Спасибо, – кружка опускается на стол у самого края.
Ночь, как продажная девка, моментально льнёт к телу, обдав перебродившим ароматом отступившего дня. «Всё можно… Можно всё…» – нашёптывает она на ухо хрипловатым контральто. Неон перечеркивает город, заливает его яркой пульсацией, превращая в кабаре не самого высокого класса.
Захудалый, увядающий, но такой привычный клуб на окраине втянул их в своё нутро, пропустив через узкое горлышко коридора. Беспорядочные взрывы разноцветных пятен, вспышки, отблески, лица, чёрные провалы теней, яркий полумрак. Всё спаяно с безумным ритмом басов, бьющих по ушам и нервам. Тело тут же его подхватывает неконтролируемым движением, сердце перестраивается в унисон. Алекс мгновенно вплавляется во вращение этого яркого мира, нетерпеливо утягивая Макара к танцполу. Этот двуногий сгусток неподъёмного спокойствия якорем проскребает в танцующей толпе быстро зарастающую борозду. На равнодушном лице каменного изваяния ни тени улыбки. Извечная скука, которая взрывается откровенным матом, сдавленным шипением и несдержанными вскриками только в постели или во время бурных скандалов. Только там, где, при должном накале, вместе с приличиями улетает к ебеням проклятая маска, заголяя живое и трепещущее, раскалённое нутро. И как сладко выманивать наружу этого сжатого строгой клеткой зверя. Опасно и сладко. Сладко и больно, как сама жизнь.
Лучше, чем гнить в тухлом болоте привычки, размеченной укусами упрёков, многослойно обёрнутой взаимным недовольством. Ждать, когда вызреет, взбухающий дёргающим нарывом предел.
