— Понятно, понятно, — заулыбался Тангэ. — Что ж, завтра я снова к вам загляну.
— Собираетесь еще прийти?
— Мне же надо удостовериться. У меня есть про запас один надежный способ. Кроме того, с вашего разрешения, я хотел бы взглянуть на его вещи.
В этот вечер Куросима был назначен на ночное дежурство. Охранников не хватало, приходилось им помогать. Куросиме нужно было дежурить на втором этаже первого корпуса с десяти до одиннадцати часов вечера. Сменял его Соратани.
Иметь дело с китайцами на втором этаже было значительно приятнее, чем с европейцами и американцами с первого. Китайцы рано выключали радио и не требовали снотворного.
В десять часов давали отбой. Коридор, просматриваемый из вахтерской будки до конца сквозь решетчатую железную дверь, затихал. Из четырех камер, тянувшихся по одну сторону коридора, на девять человек каждая, с нарами в три этажа, по три рядом, не доносилось ни звука. Как раз в это время заключенных и начинали мучить врывавшийся через зарешеченные окна запах сероводорода, доносившийся с нефтехимического завода, и невыносимая духота; духота, словно свирепый зверь, пробиралась в камеры еще с полудня.
Вдруг снизу донеслась ругань. Кто-то ругался по-английски с немецким акцептом. Это была очередная перебранка обитателей нижнего этажа, и Куросима не обратил на нее внимания. Достав из кармана записную книжку, он стал листать ее. Взгляд его остановился на фамилии сегодняшних посетителей Фукуо Омуры: Фусако Омура. Намиэ Лю. Ундзо Тангэ.
Версия каждого вполне правдоподобна. Но сам Фукуо Омура совершенно непроницаем. Куросима вдруг почувствовал, что в конечном счете он не приблизился к выяснению личности Омуры, а стал еще дальше от этой цели. Как же напасть на след? Версии Фусако Омура и Ундзо Тангэ в чем-то совпадают: в обоих случаях речь идет о японском военнослужащем, не вернувшемся с фронта. Человек этот прожил на нелегальном положении почти двадцать лет среди туземцев или китайских колонистов и забыл родной язык…
Куросима чувствовал симпатию к Фусако Омура, но Ундзо Тангэ ему не поправился. Намиэ Лю, выразившая желание взять на себя заботу о человеке без подданства, особого интереса не представляет; если у нее даже и нечистые помыслы, она все же хочет ему помочь. Начальник же отделения считает ее отклик на сообщение в газете наиболее понятным и естественным.
Куросима вздохнул и взглянул на часы. Было 10 часов 45 минут. Шум на первом этаже усиливался. В ссору, видно, втягивались новые участники. Куросима поднялся со стула, собираясь спуститься вниз на помощь охраннику, но в это время раздались громкие шаги и грозный бас старосты Дерека: «А ну заткнись!»
Тотчас Куросима услышал легкий стук в железную дверь напротив и голос: «Куросима-сан! Куросима-сан!» И, подняв голову, он, к своему удивлению, увидел прильнувшего к дверной решетке маленького китайца Чэнь Дун-и — старосту китайского этажа.
Чэнь Дун-и, выходец с Тайваня, приехал в Иокогаму во время войны и по-японски говорил не хуже японца. Отбыв годичный срок за торговлю наркотиками, он был направлен в этот лагерь. В соответствии с приказом управления по делам въезда и выезда за границу иностранцы, проживающие в Японии, но отбывавшие тюремное заключение или каторжные работы сроком свыше одного года, подлежали принудительной высылке. С тайваньским консульством в Японии власти начали переговоры о возвращении Чэня на родину. Тайванцы стали было говорить о том, что их правительство у себя уже покончило с наркотиками, что у них-де теперь народу предоставлены гражданские права и Чэнь Дун-и, конечно, может получить тайваньское подданство. При этом они намекали на некоторую ответственность японского правительства за то, что Чэнь стал преступником. Но в конце концов они так и не приняли его, сославшись на то, что в условиях военного времени жандармские власти не выдают подобным лицам разрешения на въезд в страну. Чэнь Дун-и мечтал по возвращении на родину начать новую жизнь, но его мечты так и не сбылись. После этого он вот уже два года находился в лагере и стал тут одним из старожилов.
— Что тебе? — спросил Куросима, выйдя из вахтерской будки и приближаясь к железной двери.
— Душно! Невозможно спать, — сказал Чэнь, в изнеможении разводя руками и тяжело дыша. По его голой груди струился пот.
— Ничего не поделаешь, жара. Наверное, во всем Камосаки никто не спит. Да и не только в Камосаки, а от Иокогамы до Токио.
— Да ведь вонь-то какая!
— Придется потерпеть. Все терпим. С заводом ведутся переговоры.
— А шум внизу слышали? — криво усмехнулся Чэнь, пытливо вглядываясь в лицо Куросимы.
— Слышал. Но это просто ссора приятелей. Дерек их, кажется, быстро утихомирил.
— Ссорятся-то они между собой, но хочется им поссориться с японцами. Едят повкуснее нашего, вот у них и силы есть!
— Это что — насмешка?
