Перепуганный Соратани выпустил Омуру. Тот, мотнув головой, с шумом привалился к стене будки. Его потухший взгляд ничего не выражал, на дрожащих губах пузырилась пена, у ног валялся ремень (он-то и производил тот странный звук, который Куросима слышал с лестницы). Омура, которого надзиратель Соратани, имевший первый разряд по дзю-до, избил ремнем и чуть не задушил, был близок к обмороку.
Узнав Куросиму, надзиратель заорал:
— Это ты?! Чего тебе надо?
— Неважно. А вот ты брось свои дурацкие фокусы! Мы не имеем права допрашивать, применяя силу.
— Ты так считаешь? Защищаешь шпиона? Ладно, будешь иметь дело со мной.
Соратани вплотную придвинулся к Куросиме. Китель надзирателя взмок от пота.
— Вздорный ты человек! — сказал Куросима. — Но я не хочу затевать с тобой спора среди ночи.
— Спорить мы не будем, но… — сбавил тон Соратани.
— Да какой тут спор! Следствие по делам заключенных этого этажа поручено мне. И я никому не дам своевольничать.
— Ах так!..
Соратани, который уже было пошел на попятный, снова вскипел, поднял кулак и обернулся к Омуре.
Куросима приготовился дать отпор, но за его спиной задребезжала решетчатая дверь и раздался громкий говор. Заключенные китайцы, видимо следившие из своих камер и углов коридора за истязанием Омуры, как только события приняли новый оборот, собрались у двери. Некоторые одобряли Куросиму, а большинство, вероятно, просто обменивалось впечатлениями по поводу неожиданной ссоры между охранниками. И только один староста Чэнь Дун-и, делая вид, что он тут ни при чем, покрикивал на товарищей: «Прекратите шум! Прекратите шум!»
Соратани переменился в лице и сразу опустил кулак.
— Сволочи! Тоже мне болельщики! Шваль несчастная!.. Ладно, Куросима! Жаль, конечно, но давай замнем.
— Погоди, у меня к тебе еще есть дело, — невозмутимо ответил Куросима. — В будке на столе я оставил записную книжку. За ней и пришел.
— А! Значит, потерял служебную записную книжку? За это ведь можно и выговорок схватить!
— Не потерял, а забыл.
— Так может полететь весь твой авторитет.
— Послушай, верни книжку. Она у тебя.
— Могу и вернуть, — пожал плечами Соратани. — Только с одним условием. О сегодняшнем происшествии начальнику отделения — ни слова. Идет?
— Сделка?.. Ладно, я не собираюсь на тебя доносить. Но чтобы ты больше не смел прикасаться к Омуре!
— Хорошо, согласен, — криво усмехнулся Соратани и, вынув из кармана записную книжку в черной обложке, протянул Куросиме.
Куросима сунул книжку в брюки и решительным тоном сказал:
— Я сам отведу Омуру на место.
Он помог ему подняться и, поддерживая за талию, повел в камеру. Помещался Омура в одной камере с Чэнь Дуи-и — третьей по коридору от железной двери. Китайцы молча следовали за Куросимой и Омурой.
— Эй, вы! — закричал вдогонку Соратани. — А ну живо по местам!
Но китайцы не обращали на него никакого внимания.
— Кажется, это его место? — спросил Куросима и с помощью Чэня уложил Омуру на нижние нары у стены.
В этот момент ему показалось, что Омура что-то беспрестанно бормочет. Он напряг слух, и по спине его пробежал холодок; Речь была невнятная, неясная, но, несомненно, японская. Куросима нагнулся почти к самому лицу Омуры, покрытому багровыми полосами от ремня. И вдруг увидел, что его едва приоткрытые глаза светятся неожиданно живым, горячим блеском. Куросима впервые видел у Омуры такое полное силы, сосредоточенное выражение глаз. Слова становились все внятней. Одно из них было, очевидно, какое-то иностранное, что-то вроде «жар», но другое подлинно японское: «виднеется».
— Что? Что ты хочешь сказать? — спрашивал Куросима, наклоняясь все ниже.
— Пожалуйста… оставьте меня одного…
— Оставить одного?
— Пожалуйста, прошу вас… оставьте меня одного…
Омура опустил тяжелые веки, и лицо его снова приобрело свое обычное сходство с маской мертвеца.
Куросима обернулся к Чэню.
— Ты слышал, чтобы Омура когда-нибудь раньше говорил по-японски?
— Нет, ни разу, — ответил Чэнь, который тоже не мог оправиться от изумления.
Судя по легкому ровному дыханию, Омура уже спал. И вдруг из-под его опущенных век вытекла и покатилась по щеке слеза. Словно ему привиделся дурной сон.
Хотя Фукуо Омура и произнес всего несколько слов, и то будто в бреду, но уже то, что он говорит по-японски, было, конечно, удивительно.
На следующий день у Куросимы был выходной, но он пошел на службу и явился с докладом к начальнику отделения Итинари. О бесчинстве, учиненном надзирателем Соратани, он не обмолвился ни словом.
Начальник отделения недоуменно пожимал плечами.
— Странно, — говорил он, — удивительно! Ведь он с самого начала упорно называет себя японцем. Для чего же ему понадобилось скрывать, что он говорит по-японски!.. Постой, а может, он забыл язык и под влиянием какого-то толчка сейчас вдруг вспомнил?
— Это вполне допустимо, — ответил Куросима. — Но ведь он и сейчас, собственно, по-японски не говорит. Лишь отдельные слова…
— Н-да, — согласился Итинари, — по отдельным словам судить нельзя. Какой-нибудь японец научил его, и он их затвердил, как попугай.
