— О какой поляризации вы говорите? Ее нет, почти все информационно-премиальное пространство литературы отдано «гормональным либералам» и «бюджетным патриотам», книги которых, за редким исключением, читать можно только по приговору уголовного суда. Похожая ситуация и в театре, где установлен диктат «новой драмы». А поляризация в искусстве необходима. Она плодотворна, она дает стимул к развитию, поиску. Когда я возглавлял «ЛГ», мы пытались противостоять этой «монополии тусовки», показывали другую литературу, предлагали иные имена, даже учредили свою премию «За верность Слову и Отечеству». Но мои преемники в газете сочли, что это хлопотно и невыгодно… Однако меня больше волнует другой вопрос, почему такой вредоносный для культуры перекос устраивает власть? Загадка…
—
— Конечно, литература — это самовыражение, но читателю она интересна лишь тогда, когда автор выражает не только себя, но и свое время, социум, духовную, культурную и политическую жизнь. Вы когда-нибудь видели на арене артиста, жонглирующего одним-двумя шариками? Нет. Засмеют. А в литературе жонглируют своим детским комплексом и гордятся. Смех да и только! Сюжетно-тематический мотив всегда выплывает у меня из подсознания, я его долго, иногда годами ношу в себе, выдерживаю, прикидывая: стоит ли овчинка выделки. А дальше замысел нужно одевать в слова, да и с компасом сюжета почаще сверяться. Это долгая многоступенчатая работа, требующая врожденной вербальной чувствительности и дара рассказчика, а таких в литературе еще меньше, чем в Думе депутатов с принципами.
Сам для себя любую прозу я делю условно на три вида: «мемуары быстрого реагирования» (Лимонов, Довлатов, Конецкий), «фэнтези на заданную тему» (Пелевин, Сорокин, Крусанов), «вымышленная правда» (Артемов, Козлов, Терехов). Себя я отношу к третьему типу, и мне совсем не надо разводиться, чтобы описать состояние мужчины, сбежавшего от испытанной жены к юной любовнице. Но я стараюсь все-таки, чтобы мои герои действовали в тех жизненных обстоятельствах, которые мне знакомы по жизненному опыту. Если что-то я знаю плохо, то стараюсь изучить, как банковскую среду для романа «Замыслил я побег…» Писатель — это тот, кто через подробность и деталь умеет изобразить целое. Если я встречаю у автора фразу типа: «Он зашел в какое-то помещение, где стоял некий агрегат, неизвестно для чего предназначенный», то немедленно выбрасываю эту книгу в помойку.
—
— Кстати, уровень мастерства прозаика проверяется на пейзажах, диалогах и эротических сценах. У нас в языке нормативная лексика, касающаяся интима, очень ограничена, так сложилось. Надо искать метафоры, иносказания, казуальные неологизмы. Мой китайский переводчик на вопрос, как он справляется с эротическими сценами в романе: «Замыслил я побег…», ответил: «Легко! В русском языке плотских слов, как звезд на башнях Кремля, а у нас, словно звезд на небе…» Возможно и так, но эротические линии в моих романах «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен», «Веселая жизнь», вроде бы, удались. В отличие от Виктора Ерофеева я могу прочитать их вслух по телевизору, но детям лучше все-таки не слушать…
—
— В семейной жизни я за стабильность и не ищу материала для прозы в бытовых руинах и отходах. С Женой Натальей мы состоим в браке 45 лет, у нас дочь Алина, которая мне сейчас активно помогает в делах Национальной ассоциации драматургов и моего авторского театрального фестиваля «Смотрины». Есть внуки — Егор и Люба, старшеклассники. Я — за надежность домашнего очага и твердо уверен: человечество выживает благодаря семье. Что же касается плотских игр, поиска острых ощущений, то они были всегда. Литература тому свидетельница. Но есть мера вещам. Например, за римским легионом обычно гнали стадо овечек и козочек — для релакса одиноких воинов. Чем закончила Римская империя? То-то и оно! А гей-парад, это тоже самое, что карнавал бронетехники… Нелепость…
