С такого близкого расстояния я с изумлением обнаружил, что она выглядит довольно старой и усталой, и подумал, что с моей стороны было жестоко и эгоистично вываливать все это на нее сейчас, посреди ночи, после худшего дня всей ее жизни, только ради того, чтобы снять этот камень с моей души, облегчить свою больную совесть. А ведь я помнил ее совсем юной. Помнил ее загорелой первокурсницей Йеля, сидящей на пляжном полотенце, девушкой настолько не из моей лиги, что я даже не побоялся с ней заговорить, все равно мне нечего было терять. В свои семнадцать я знал: все мое детство было просто прелюдией к встрече с этой девушкой. И никогда в жизни ничего подобного не испытывал. Ровно то же самое мог бы сказать и сейчас. Она изменила меня на физическом уровне. И я имею в виду не секс, хотя им мы занимались повсюду, как кролики: в университетской библиотеке, в пустых аудиториях, в ее машине, в пляжном домике ее семьи, даже на кладбище. Изменения были куда глубже: я стал другим человеком, мной, тем, кто я есть сейчас. И все, что произошло со мной позже, – моя семья, мой дом, вся наша совместная жизнь – было ее даром мне. Чары продержались тридцать четыре года. Теперь, в свои пятьдесят один, я наконец увидел ее такой, какой она была на самом деле. И это стало для меня полной неожиданностью: больше не окруженная сияющим ореолом юности девушка, она оказалась самой обычной женщиной.
То, что государство может иметь какое-то касательство к убийству, – идея относительно недавняя. Большую часть истории человечества убийство было делом сугубо частным. В традиционных обществах насильственная смерть становилась всего лишь поводом для спора между двумя кланами. Род или племя убийцы должно было разрешить этот спор по справедливости, предложив роду или племени жертвы приношение того или иного характера. Реституция варьировалась от общества к обществу. Она могла включать в себя что угодно, от штрафа до смерти убийцы (или кого-либо другого взамен). Если клан жертвы оставался не удовлетворен, могла возникнуть кровная вражда. Подобная схема существовала на протяжении многих веков во многих обществах… Хотя в нынешней практике это не так, по давней традиции убийство всегда было делом исключительно семейным.
На следующее утро мы с Джонатаном Клейном и Лори стояли в полумраке крытой парковки на Торндайк-стрит, морально готовясь отражать натиск толпы журналистов, собравшейся перед входом в здание суда, расположенного чуть дальше по улице. На Клейне был серый костюм с неизменной черной водолазкой. И никакого галстука, даже на заседании суда. Костюм – в особенности брюки – висел на нем мешком. С его тощей, с отсутствующим задом фигурой он, надо полагать, был настоящим кошмаром для портного. На шее на шнурке из индейских бусин болтались очки. При нем был его древний кожаный портфель, лоснящийся от возраста, точно старое седло. Стороннему взгляду Клейн, без сомнения, показался бы кандидатурой для этой задачи неподходящей. Слишком маленький, слишком интеллигентный. Но было в нем что-то такое, что действовало на меня ободряюще. Со своими зачесанными назад белоснежными волосами, серебристой эспаньолкой и доброжелательной улыбкой он, казалось, излучал какую-то магию. От него исходило ощущение спокойствия. А видит бог, мы в нем сейчас нуждались.
Клейн бросил взгляд на журналистов, толкущихся перед зданием суда и болтавших друг с другом, – ни дать ни взять волчья стая, держащая нос по ветру.
– Ладно, – произнес он. – Энди, я знаю, что вы уже проходили подобное раньше, но никогда с этой стороны. Лори, для вас все это будет в новинку. Поэтому я сейчас проинструктирую вас обоих.
