— Такая вероятность есть. Вы оба — наследники мерзлявчика. Тиллер-киллер, возможно, следил за вами. И тут заметил, что я тоже смотрю на вас. Это вывело его из равновесия.
— Может быть… — Он пытался отнестись к этому с юмором, но не смог. — Вы всерьез думаете, что они захотят похитить меня… нас снова?
— Такая вероятность есть, — повторил я. — Если Тиллер находился в ресторане, он мог опознать меня по парящей сигарете. Это более примечательная черта, чем мое лицо. Да не глядите столь растерянно. Мы вас пометили трассером и проследим за вами всюду, куда бы вас ни забрали.
— Во мне трассер?
Это ему мало понравилось. Тоже слишком личное? Но он не стал развивать тему.
— Холден, я все раздумываю, что они могли сделать с вашей сестрой…
Он довольно холодно перебил меня:
— А я давно перестал об этом думать.
— …Что с ней могли сделать такого, чего не сделали с вами? Это не просто любопытство. Если бы врачи знали, что с ней произошло, что находится в ее памяти…
— Проклятье! Неужели вы думаете, что я не хотел бы ей помочь? Она моя сестра!
— Ну хорошо, оставим.
Чего это я, собственно, разыгрываю из себя психиатра? Он ничего не знает. Он оказался в центре нескольких ураганов сразу. Он устал и измучился. Мне следовало отправить его домой.
Он заговорил первым. Я едва различал голос.
— Знаете, что они со мной сделали? Шейную блокировку нервов. Такая маленькая штуковина прилепляется под затылком. Ниже шеи я ничего не чувствовал и не мог двигаться. Меня швырнули в постель и ушли. На девять дней. Время от времени включали меня, кормили, поили и водили в туалет.
— А вам никто не сообщал, что если они не получат выкупа, то разберут вас на запчасти?
Он призадумался:
— Н-нет. Точно нет. Они вообще мне ничего не говорили. Обращались со мной как с покойником. Изучали меня — казалось, часами… щупали руками и инструментами, переворачивали как мертвеца. Я ничего не ощущал, но я мог видеть. Если они делали такое с Шарлоттой… может, она считает себя умершей? — Его голос окреп. — Я проходил через это снова и снова, с АРМ, с доктором Хартманом, с медиками из Уошберна. Давайте оставим эту тему, а?
— Разумеется. Мне очень жаль. Эта работа не учит нас тактичности. Она учит задавать вопросы. Самые разные вопросы.
И все же, и все же — выражение на ее лице…
Уже сопровождая его к выходу, я задал еще один вопрос. Почти экспромтом.
— Что вы думаете о втором законопроекте о замораживании?
— У меня еще нет права голоса ООН.
— Я не об этом спрашиваю.
Он воинственно посмотрел на меня:
— Послушайте, речь идет о куче денег. О целой горе. Этого хватило бы на содержание Шарлотты до конца ее дней. Это бы изрядно помогло мне. Но Хэйл, Левитикус Хэйл… — Он выговорил имя правильно и без тени улыбки. — Он ведь мой родственник? Прапрапрадед. Когда-нибудь его смогут оживить; это реально. Ну и что мне делать теперь? Будь у меня право голоса, пришлось бы решать. Но мне еще нет двадцати пяти, и не о чем беспокоиться.
— А интервью?
— Я не даю интервью. Я всем отвечаю так же, как вам сейчас. Это записано на ленте, в одном файле с Зеро. Всего хорошего, мистер Гамильтон.
В период временного затишья, последовавшего за первым законом о замораживании, наши ряды поредели, а прочие отделы АРМ пополнились. Но неделя-другая — и наш отдел начнет восстанавливаться. Мы нуждались в оперативниках для постановки трассеров на ничего не подозревающих жертв и для последующего наблюдения за ними. Нужен был дополнительный штат и для мониторинга сигналов от трассеров на экранах.
Нас терзало искушение сообщить всем мерзлявчико-наследникам о том, что происходит, и обязать их связываться с нами в установленное время. Скажем, каждые пятнадцать минут. Это бы значительно все упростило. Возможно, это также повлияло бы на их голосование и на интервью, которые они раздавали.
Но мы не хотели настораживать тех, за кем охотились, — гипотетическую коалицию органлеггеров, отслеживающую наследников. Ошибись мы, и отрицательная реакция при голосовании будет чудовищной. А в политику, по идее, мы не должны были вмешиваться.
Поэтому мы работали так, что наследники мерзлявчиков ничего не подозревали. По всему миру их насчитывалось тысячи две. На западе Соединенных Штатов — почти триста человек с ожидаемым наследством в пятьдесят тысяч марок ООН и более. Этот предел мы установили для собственного удобства, потому что и с таким числом едва могли справиться.
В отношении рабочей силы нам помогало другое обстоятельство. Наступило затишье иного рода. Заявления об исчезнувших без вести людях по всему миру упали почти до нуля.
— Этого следовало ожидать, — пояснял Бера. — Клиенты органлеггеров за последний год почти перестали к ним обращаться. Они ждут, пройдет ли второй законопроект о замораживании. Сейчас все шайки выжидают — с полными банками органов и без покупателей. Если прошлый раз их чему-то научил, они втянут рога и переждут. Разумеется, это только мои догадки…
Но это выглядело достаточно убедительным. И, во всяком случае, у нас хватало персонала.
