Мы наблюдали за первой дюжиной мерзлявчико-наследников двадцать четыре часа в сутки. Остальных проверяли случайным образом. Трассеры лишь указывали нам, где те находятся, но мы не знали, с кем, и хотят ли они там находиться. Все равно нужно было проверять, не исчез ли кто.
Мы дожидались результатов.
Совет Безопасности принял второй законопроект о замораживании 3 февраля 2125 года. В конце марта он должен был пройти через мировое голосование. Избирателей насчитывалось десять миллиардов, из которых, вероятно, процентов шестьдесят удосужатся проголосовать по телефону.
Я снова стал смотреть телевизор.
Эн-би-эй по-прежнему вела репортажи о наследниках мерзлявчиков и выпускала ролики в поддержку законопроекта. Сторонники при каждом удобном случае указывали, что еще предстоит отыскать многих наследников. (И как раз ВЫ можете оказаться одним из них!) Мы с Тэффи посмотрели парад в Нью-Йорке в поддержку закона: плакаты, транспаранты (Спасем живых, а не мертвых! На кону ВАША жизнь! Держать мерзлявчиков на холоде!) и цензурно большая толпа распевающих людей. Транспортные расходы должны были стать устрашающими.
Активность проявляли и различные комитеты против законопроекта. В обеих Америках напирали на то, что, хотя около сорока процентов людей в холодном сне находилось именно там, полученные органы разошлись бы по всему миру. В Африке и Азии обнаружили, что большинство наследников живут в Америке. В Египте проводили аналогию между пирамидами и склепами замороженных: и то и другое взывало к бессмертию. Вся эта пропаганда не имела большого успеха.
Опросы указывали, что китайские секторы будут голосовать против. Репортеры Эн-би-эй говорили о почитании предков и напоминали публике, что в китайских склепах покоились шесть бывших Председателей и куча меньших чиновников. Тяга к бессмертию являлась уважаемой традицией в Китае.
Комитеты протеста напоминали избирателям, что некоторые из наиболее богатых замороженных мертвецов имеют наследников в Поясе. Стоит ли неразборчиво распылять ресурсы Земли среди астероидных скал? Я постепенно возненавидел обе стороны. К счастью, ООН быстро обрубила подобные тенденции, пригрозив судебными санкциями. Земля слишком нуждалась в ресурсах Пояса.
Потихоньку стали выявляться результаты нашей деятельности.
Мортимер Линкольн, он же Энтони Тиллер, не посещал «Мидгард» в тот вечер, когда попытался убить меня. Он ужинал один, в квартире, заказав еду на коммунальной кухне. Это означало, что сам он не мог следить за Чемберсом.
Никаких признаков того, что кто-то скрывается за Холденом Чемберсом или за кем-либо из других мерзлявчиковых наследников, будь они широко известны или напротив, мы не обнаружили. Но имелось одно общее исключение. Репортеры. Мерзлявчико-наследниками неуклонно и безо всякого смущения интересовались средства общественной информации. Приоритет тут определялся суммами наследства. Мы столкнулись с разочаровывающей гипотезой: потенциальные похитители проводили все время глядя в ящик и предоставляя массмедиа слежку за жертвами. Могла ли тут крыться более тесная связь?
Мы начали проверять телестудии.
В середине февраля я вызвал Холдена Чемберса и проверил, не стоит ли на нем незаконный трассер. Это был шаг отчаяния. Органлеггеры не пользуются такими вещами. Они специализируются на медицине. Наш собственный трассер по-прежнему работал и был на нем единственным. Чемберс был, мягко говоря, недоволен — мы оторвали его от подготовки к внутрисеместровому экзамену.
Мы ухитрились проверить еще троих из верхней дюжины, когда они проходили медицинское обследование. Безрезультатно.
Наши проверки телестудий дали мизерные результаты. «Кларк и Нэш» прогоняли через Эн-би-эй немало рекламных роликов. Прочие рекламные фирмы могли подобным же образом оказывать влияние на другие студии, передающие станции и кассетные журналы новостей. Но мы-то разыскивали репортеров, возникших ниоткуда, с выдуманным или несуществующим прошлым. Экс-органлеггеры на новой работе. Мы никого не нашли.
Как-то в свободный полдень я позвонил в институт Меннинджера. Шарлотта Чемберс по-прежнему пребывала в ступоре.
— Я пригласил поработать со мной Лаундеса из Нью-Йорка, — рассказывал мне Хартман. — У него голос точно как ваш и большой опыт. Шарлотта пока не реагировала. Мы вот думаем: может, дело в том, как вы разговаривали?
— Вы имеете в виду акцент? У меня канзасский выговор с примесью западнобережного и поясникового.
— Нет, Лаундес это перенял. Я говорил о сленге органлеггеров.
— Да, я его использую. Плохая привычка.
— Вот, может быть, в этом все дело. — Он поморщился. — Но для нас это не годится. Может так сильно ее напугать, что она полностью уйдет в себя.
— Она там уже сейчас. Я бы рискнул.
— Вы не психиатр, — возразил он.
Я отключился и задумался. Всюду только отрицательные результаты.
Шипящий звук я не расслышал, пока тот не раздался совсем неподалеку. Тогда я поднял голову. Через дверь скользило в комнату парящее кресло Лукаса Гарнера. Поглядев на меня, он спросил:
— Почему ты такой мрачный?
