— Я хочу свободы. Своей свободы, в первую очередь. Я хочу право решать, строить свою судьбу своими собственными руками, хочу, наконец, чего-то да стоить, а не просто «занимать место». То, что я родилась принцессой, еще не делает меня безропотным трофеем. Я хочу добиться права голоса, для себя и для королевства. Мне слабо верится, что Ариман легко откажется от поглощения и присоединения этих земель к тем, что он уже поработил, но меня тошнит от одной лишь мысли, что эта земля и этот народ окажутся проданы, переданы под власть другого божества, как скот! Что их будут заставлять верить или, еще хуже, приносить в жертву, как было во времена Божественной Войны... — я сделала паузу, набирая воздух, и сжала кулаки, глядя в единственный глаз Марьям. Герцогиня хранила непроницаемое выражение лица, и я не могла понять, плохо это или хорошо. Мои слова о богине так взволновали ее, а теперь… Что ж, мне оставалось лишь закончить свою речь и ждать, что будет дальше: — Они сами должны решать, чего они хотят. И для того, чтобы у них был этот шанс, нужно сделать так, чтобы Ариман начал считаться с нашим королевством. Чтобы его победа над нами более не казалась ему малокровной и легкой. А для этого королевство должно вновь стать единым, как было когда-то.
Я замолчала, выдохнувшись и чувствуя себя на удивление успокоенной, и отвела взгляд, пытаясь погасить вдруг поднявшийся из глубины души гнев. Да, в этой речи было очень много «я» и претензий на личную выгоду. Но кто может меня осудить за это? Герцогиня? Не смешите мои туфельки! Кто как не выходец из привилегированного сословия, женщина, стоящая у руля своего герцогства так много лет, может понять мое желание стоить чуть больше, чем мне положено по праву рождения?
— Рудольф, когда ты сказал, что твоя дочь настроена серьезно, ты мне солгал… — Я неверяще замерла, слепо уставившись на каменный парапет балкона. Что? Это я-то настроена не серьезно?! Я, едва сдерживаясь от злобного шипения, стараясь подавить рвущийся на волю резкий выдох, подняла взгляд на Марьям. — Она не просто настроена серьезно... Она же готова глотку Ариману перегрызть. Я бы на его месте трижды подумала, стоит ли вообще подходить к принцессе, про брачную ночь даже говорить не стану, — герцогиня, закончив фразу, сделала глоток из своего кубка и отсалютовала мне им, а я ощутила себя воздушным шариком, из которого медленно стравливается воздух.
— Я дам войско. Но, — «королева пиратов» сделала многозначительную паузу, а потом продолжила, глядя уже больше на Рудольфа, чем на меня, — не просто так. Снабжение столицы для меня достаточно хлопотно, так что, если вся ваша военно-политическая кампания увенчается успехом, я хочу пятнадцатую часть от всех доходов, что будет приносить Фиральское герцогство в королевскую казну, в течении десяти лет.
Допив вино из кубка, герцогиня улыбнулась мне довольно и чуточку лукаво. Так вот откуда были эти неустановленные поступления средств в гроссбухе! Все эти годы Марьям поддерживала корону на плаву! Но как? Откуда такие средства?
— С вашего позволения, я оставлю вас обсудить этот маленький нюанс. Ваше Величество, Ваше Высочество… — герцогиня Васконская присела в грациозном реверансе и покинула балкон, на прощание по-матерински потрепав растерявшегося Альвина по щеке.
Повисла пауза. Рудольф молчал, выжидающе смотря на меня. Я отвечала ему тем же.
— Пятнадцатая часть, это много? — я не выдержала первой и нервно прошлась по балкону, от края до края, чувствуя, как пальцы сами по себе начали теребить рукав роскошного платья.
— Это у тебя надо спросить, ты у нас финансовый гений, не я, — король усмехнулся на мое немое возмущение и тут же примирительно поднял ладони перед собой. — Ладно-ладно. Я не особо хорош во всех этих счетоводческих делах, но пятнадцатая часть — это обычная компенсация за участие в военных действиях. Конечно, никто не платит ее десять лет, она высчитывается с захваченных средств, но так как мы никого не захватываем и не грабим, то я считаю подобное предложение достаточно уместным.
Я кивнула, мотая на ус ценную информацию не только о местных порядках совместных грабежей, то есть, военных кампаний, но и о том, что мой отец расписался в собственной экономической беспомощности.
«Нет. Так не может продолжаться вечно. Но разговор о том «а дочь ли я тебе, или где?» стоит отложить до более приватной обстановки. Нельзя даже допускать возможности, чтобы кто-то услышал подобные вопросы!»
Поправив рукав, я еще несколько мгновений смотрела на лежащую у подножия замка столицу, а потом — кивнула.
— Значит, мы принимаем это предложение.
