— Ты ведь умная девочка, Алима. Подумай, чем обернется для него это обучение. Мы говорим об исцелении через прикосновение, а не о рецепте микстуры от рези в почках! Это дело не одного дня и даже не одного месяца. Все это время он намерен жить в Каганате, далеко от этого места, от своего хозяйства и дома. Там, где у него не будет возможности проводить полноценные ритуалы, — твердо ответила тетя, а черты ее лица ожесточились. — Понаблюдай за тем, как он лечит. У тебя будет возможность. И тогда ответь себе на один единственный вопрос. Зачем человеку, который способен так исцелять, понадобилось учиться у мэдлэгч?
Она пропала, рассыпалась алыми искрами. Печально и тревожно дрожала струна гуцинь на высокой ноте. Вокруг меркло, таяло все: светлячки, полынь…
Я открыла глаза. В сумрачной комнате тускло горел ночник, в доме царила тишина. Натянув на плечи одеяло, я обняла, прижала к груди подушку. На сердце было неспокойно. Сомневаться в Триене не хотелось совершенно, но и оставить слова тети без внимания я не могла. Мертвые не являются просто так. Мертвые — проводники Его воли. С их помощью Он говорит с теми, кто искренне верит и нуждается в напутствии. Тетя призывала к бдительности, подчеркнула, что нужно трезво оценивать Триена. Трезвость суждений и осторожность — этим я всегда отличалась. Так что должна справиться и сейчас.
Проснулась рано. В доме по — прежнему было тихо, со стороны двора не доносилось и звука. Я встала, быстро оделась и выскользнула на улицу. Хотелось помочь, сделать что-нибудь по хозяйству, чтобы мое присутствие не только означало бесконечные хлопоты, но и радовало хоть чем-то.
Вода, набранная вчера в бочки для полива, отстоялась, согрелась. Я бесшумно опускала в нее лейку и сновала между грядками. Закончив с этим, повыдирала сорняки, подвязала кое-где стебли. Чувствовала себя при этом сказочным помощником, который делает работу по дому так, чтобы не видели хозяева. Сравнение меня веселило, и нравилось представлять, как обрадуется моему порыву Триен.
Ему нужно отдохнуть, а из-за вчерашнего ритуала он, судя по запаху зелья, восстанавливал резерв лекарством. Это вредно, очень вредно. Ведь этот запах я уже слышала от него раньше. Так и отравиться можно, а я из-за заблокированной магии не в силах полечить.
К несушкам соваться не решилась — они могли раскричаться и разбудить Триена, а мне этого не хотелось. Но ничто не мешало приготовить завтрак и на собранных вчера яйцах. Мысленно подмигнув себе, прокралась обратно в дом, и к той минуте, когда Триен вышел из спальни, я дожаривала пышные оладьи, на столе ждали тарелки, пиалы со сметаной и медом, а чайник вот-вот должен был закипеть.
— Я тебя не разбудила? — вопрос, заменивший приветствие, вызвал у Триена улыбку. Теплую, чудесно мягкую и удивительно родную.
Как же мне не хватает гуцинь и возможности, открывшись музыке, понять, что же так пленяет меня в этом человеке!
— Нет, не разбудила, — он покачал головой. — Алима, спасибо. Это очень мило с твоей стороны.
— Но? — подцепляя деревянной лопаткой оладушку, я озвучила непроизнесенное, хотя ощутимое по интонации «но».
— Тебе не стоило готовить, — вздохнул он. — У тебя рука… И ты ещё не оправилась после жара и…
— Мне в радость, — перебила я и подчеркнула, встретившись с ним взглядом: — если это приятно тебе.
Он потупился, кивнул.
— Забота не может быть только в одну сторону, Триен. Я… Οй, прости, — торопливо посвятив себя сковородке, протарахтела я. — Я потом соберусь с мыслями и все красиво скажу. Но не сейчас. Иначе все сгорит.
Он подошел ко мне, когда на сковородке осталась только одна оладушка. Триен положил ладонь мне на плечо, коснулся лбом головы и на несколько ударов колотящегося сердца замер в этой неизъяснимо нежной, ласковой позе.
— Прости, я не должен был… — пробормотал он, отворачиваясь. — Прости. Я очень тронут. Спасибо тебе.
Триен поспешно вышел. Глядя ему вслед, думала о том, что я глупая дурочка. Нужно было обнять его. Мне ведь этого хотелось, он бы не возражал, момент располагал, но я струсила, не решилась. Глупая!
Вспомнился вчерашний поцелуй, мягкость его губ, тепло руки на моей спине. Триену нравилась я, нравился мой облик. Любой мой облик. И рядом с Триеном было так поразительно светло. Но почему меня предупреждала тетя? Это же не могут быть чары, не могут! Или могут?
Я совсем запуталась, от мыслей о Триене и не случившемся объятии пылали щеки. Εще и последняя оладушка подгорела!
Перевернув ее на отдельную тарелку черной стороной вверх, взяла нож, чтобы снять гарь, и замерла, хлопая глазами. Это была «сорока», последняя оладушка из остатков. Неровная, кривоватая, из-за постоянного докладывания теста на ней появился подчеркнутый гарью узор — знак силы чутья.
Закрыв глаза, я глубоко вздохнула и, успокоив мысли, прислушалась к чутью.
Я знала, что Триен не влиял на меня чарами, а сомнения нашептаны неуверенностью. Знала, что в самом деле нравлюсь ему, и все его добрые слова шли от сердца. Я знала, что могу ему доверять, чутье не могло здесь ошибаться. Знала, что мне очень повезло встретить Триена. Знала.
