Санхи в ответ запела. Голос шаманки черпал силу Триена, звучал плавно и ровно. Чары оживляли руны на камушках, дарили им цвета и собственные звуки. Казалось, камни и воздух дрожали, пели вместе с Санхи. Пламя свечи взметнулось ввысь, пахнуло полынью, и у Триена сжалось сердце — не смерть хотел он видеть в пророческом огне.
Вглядевшись в образы, прочувствовав их, он выдохнул с облегчением — Санхи, сделавшая все по-своему, направила ритуал вначале в прошлое. События, которые она решила показать ученику, произошли шесть лет назад.
— Это Интри из рода Орла, — в трансе голос шаманки стал низким и гулким. — Мэдлэгч уже почти не связана с его родом магией, как жена с мужем, след блекнет и к концу этого месяца испарится. Траур подойдет к концу. Но пока связь можно использовать, чтобы показать тебе это.
Образ хмурого одноглазого каганатца с решительным взглядом пропал, из пламени на Триена смотрел молодой мужчина. Приятная внешность, умные глаза, легкое превосходство на лице — и этот каганатец умер не своей смертью, ощущения Триена не обманывали. Из-за усилившегося запаха полыни на сердце было пусто, словно кто-то скорбел по убитому так сильно, что готов был мстить до самой своей смерти. По коже прошел мороз, когда образ молодого каганатца сменился видением, в котором ожесточенные, жаждущие отмщения мужчина и женщина стояли у могильного камня.
— Один из братьев Интри-орла повздорил с Ираимом из рода Хараал, с проклинателем. И убил единственного потомка сразу двух родов, — каждое слово Санхи казалось ударом похоронного колокола. — Родители убитого, их ты видишь сейчас, прокляли весь род Орлов, всех живых, всех нерожденных, всех магией связанных.
Триену подумалось, что многие родители, будь у них подобные силы, поступили бы так же.
— Интри знал о проклятии, когда женился? — уточнил Триен. Он и до этих откровений был о муже Алимы невысокого мнения, но не хотел, чтобы оно упало еще ниже, чтобы неприятие стало презрением.
— Знал, — осклабилась Санхи. — Поэтому женился на мэдлэгч, надеялся, что магия ее рода убережет его. Поэтому и уехал так далеко от родной земли, надеялся, что сила заклятия ослабнет в чужой стране.
— Не ослабла, — зло выдохнул Триен.
— Нет, знамо дело. Интри-орел с самого начала был обречен. И жена, которую он взял, тоже. Теперь проклятие настигнет и ее.
— Осталось лишь до конца месяца потерпеть, она не будет больше связана с Орлами, — возразил Триен. — А когда я разрушу метку, Алима будет в безопасности. Фейольд не сможет ее отследить.
— Приятно, что ты внимательно слушал, — усмехнулась Санхи. — Что ж ты так печешься об этой мэдлэгч, а?
— Она ничего не сделала, чтобы заслужить смерть. И плен она тоже не заслужила.
— Ты все еще веришь в равновесие? В равноценный ответ? — удивилась шаманка.
— Конечно. Это вряд ли изменится, — отрезал Триен.
Санхи злорадно рассмеялась:
— Смотри!
Свеча вспыхнула вновь, в ее пламени появились новые образы. В видении Алима спрыгнула с мерина во дворе большого дома, со слезами на глазах бросилась обнимать какую-то женщину, похоже, мать. Ошейник снять удалось, это Триен увидел в следующей сцене. В которой Алиму, безропотную и подавленную, выдавали замуж опять. Но второй женой уже женатого мужчины.
Никакая пресловутая безучастность, обусловленная ритуалами, больше не имела над Триеном власти. Умом он понимал, что в Каганате у вдовы, не забеременевшей за три года брака ни разу, год прожившей в плену у бесчестных северян, было лишь две возможные судьбы. Жизнь с родителями до конца дней или такой вот брак. Брак давал хотя бы надежду на материнство, на благорасположение мужа, на подобие счастья. Ρодители хотели дочери добра и потому решили ее судьбу таким образом.
Но сердце Триена бунтовало, в душе поднимались злость и решимость. Он смотрел на потухшую, будто омертвевшую Алиму и бесился из-за невозможности что-либо изменить. Она ведь всегда была решительной, целеустремленной! В ней чувствовался стержень! Всегда!
Почему же она позволила решать за себя? Почему сломалась?
— Вот равноценный ответ мироздания той, на которой нет вины! — в голосе Санхи, постоянно высмеивавшей упрямую веру ученика в равновесие, слышалось торжество. — Вот как ее родители позаботятся о благополучии дочери. Вот как они утешат ее!
В пламени появился новый образ: старшая жена попрекала Алиму тем, что мужчина взял вторую жену не по любви, а лишь потому, что родители девушки предложили богатое приданое. Алима, отяжелевшая от нового мужа, не плакала, но слезы стояли в ее глазах. С одного взгляда было ясно, что «несчастна» стало ее вторым именем.
Триен молчал, стиснув зубы. Санхи не нуждалась в словах, и без них чувствовала гнев и отчаяние ученика, ведь в какой-то мере она была с ним одним целым. Оттого ухмылка шаманки, показавшей на примере важного для Триена человека, что вера в равновесие наивна, стала воплощением злорадства.
— Конечно, родители могли оставить ее в доме, — в голосе Санхи слышалось легкое осуждение. — Могли. Но у них на шее и так одна женщина, которую никуда не пристроить.
