Подчеркнутая взаимосвязь показалась мне странной. Узоры каганатских магических меток становились видней только в том случае, если поставивший клеймо был неподалеку. Но в северных артефакторных чарах я не разбиралась и поверила знатоку. Триен к ритуалу подготовился основательно и явно с глубоким пониманием вопроса.
Травы, которые он заговорил и настаивал несколько дней, были особенными, потому что мы собирали их вместе в Зелпине. Ходили по городу, рассматривали украшенные, нарядные дома, обсуждали историю. Иван-чай сорвали на берегу реки, питавшей город и разделявшей его на две неравные части. Лебединый цветок напоминал о прудике рядом с залом собраний, где в далекие времена, когда Зелпин еще принадлежал Аваину, заседали годи, священники Триединой, старосты и военачальники. Теперь этот дом стал ратушей. А петрушка напоминала о родителях Триена, ведь я сорвала ее с грядки у них во дворе.
Мне казалось, зелье, хранящее в себе частичку силы того места, откуда Триен родом, обязательно поможет. С мыслью, что у Триена непременно получится разрушить клеймо с первого раза, я позволила затянуть себя в транс.
Напев убаюкивал, чудилось, я лежала в лодке, которую покачивали мягкие волны. Глаза слипались, сердце билось в такт мелодии, теплая ладонь Триена касалась моего обнаженного бедра. Οн сотню раз извинился за такую предосудительную близость и раз двести объяснил, что иначе никак нельзя.
Он так мило смущался, что я с трудом противилась соблазну поцеловать Триена. Сил бороться с желанием придавал неприятный разговор, который Триен затеял за несколько часов до ритуала. После этой беседы поцелуи казались неуместными.
Он всего лишь спросил, каким я представляю свое будущее после возвращения к родителям. Честное признание в том, что совершенно не задумывалась о дальнейшей жизни, Триена не удивило. К сожалению, он подчеркнул, что я не просто дочь своих родителей, а вдова, причем бездетная вдова.
— Это хорошо, иначе ты была бы привязана к роду Орла не только магией, но и кровью, — прозвучало не только задумчиво, но и так, будто Триена успокаивала эта мысль.
— Я бы не стала у них жить в любом случае, — хмуро ответила я.
Он тяжело вздохнул:
— Традиции бывают сильней воли одного человека. И родители из лучших побуждений могут попытаться устроить твою судьбу, — он взял меня за руку, посмотрел в глаза и жестко продолжил: — Пообещай мне, Алима, что будешь решать сама за себя. Пообещай!
— Обещаю.
Я обняла Триена, так искренне верившего в то, что я сама могу определять свою судьбу. Но на сердце стало неспокойно, ведь он был прав.
Традиция определяла мне роль жены, чьей-то второй жены, учитывая вдовство. На большее рассчитывать вряд ли приходилось. Хорошо, что не задумывалась об этом до слов Триена, ставшего теперь чем-то запретным. Даже стеснялась лишний раз сесть рядом с ним в человеческом облике, ведь беседа напомнила, что я вдова Интри, время траура по которому еще не истекло. Мне неприлично так явно показывать расположение к другому мужчине. Да что там, даже взгляды в сторону Триена и те предосудительны!
Страшно даже задумываться о том, как трудно мне будет сдержать данное ему слово. Дочь, вернувшаяся в родительский дом, уже ничего не может решать сама.
Эти мысли просочились в транс, пронизанный голосом Триена, его магией, которую из-за ошейника я не чувствовала. Оттого на душе было тяжело, горько. Глупо, но хотелось закрыть глаза, хорошенько сосредоточиться и оказаться в другом месте. В доме Триена. Вместе с ним возиться с тестом, поливать грядки, помогать делать амулеты, наслаждаться каждой минутой. Лишь бы он был рядом.
Я не готова расставаться! Не готова! Пусть он подольше учится у бабушки, пусть это длится месяцы, а то и год!
— Ты плачешь. Тебе больно? — прорвался сквозь вызванную трансом дремоту голос Триена.
— Нет. Не больно, — прошептала я и постаралась успокоиться.
Тщетные попытки. Мысли о будущем чьей-то второй жены не шли из головы, и я все отчетливей понимала, что противостоять отцу не смогу, как не смогла отказаться от брака с Интри. Кажется, Триен это понимал, потому и хотел, чтобы я дала слово. С этим обещанием, опорой, костылем будет проще бороться за себя.
Я открыла глаза, сморгнула слезы и посмотрела на Триена, погруженного в работу. Любовалась им, всем сердцем благодарила за помощь и самоотдачу, за душевное тепло, за то, как изменило меня наше знакомство. Кажется, только рядом с ним я по-настоящему поняла, что значит быть живой.
Сосредоточенный Триен хмурился, явно подошел к какой-то сложной части плетения метки. Между бровей залегла глубокая морщина, светлая полоса от повязки, которую он снял на время, выделялась ярче. Триен, мрачный и решительный, неожиданно прошептал имя матери — справа от него появилась призрачная фигура полной миловидной девушки! Она склонилась к рукам Триена, прищурилась, будто вглядывалась в плетения.
