Постоянства от такого способа ждать не приходилось. Из двух-трех плотов, что отчаливали разом, хорошо, если до места добирался один-два. Другие в темноте застревали на мели, некоторые даже переворачивались. Большинство — запаздывало.
— Думаю, нужно отводить силы, брат, — сказал Наби, кутаясь от дождя в плащ-палатку.
Сыны покойного Юсуфзы организовали свой «штаб» все там же, на берегу Пянджа. Сейчас засели они практически напротив, Шамабада, в низине, что медленно поднималась к заставе.
Наби окинул своего брата взглядом. Тот, мокрый и грязный выглядел уставшим. А еще злым, словно дикий волк.
Все потому, что он только что вернулся с правого, если смотреть от заставы, флага. Руководил там наступлением моджахеддин, пытавшихся войти шурави во фланг. Наби, при этом, остался с меньшей частью воинов по фронту и должен был отвлекать внимание советских пограничников на себя.
Да только затея их провалилась.
— Отводить? — Удивился Имран. — О чем ты говоришь?
Наби, сидевший за камнем, снова поднял голову. Опять попытался высмотреть сквозь темноту заставу. Потом он опасливо пригнулся. Огляделся, чтобы посмотреть, далеко ли остальные моджахеддин.
Вблизи братьев никого не было. Цепочки моджахедов по семь-десять человек, протянулись вдоль всего берега.
— Мы выполнили договор с Абади и американцем, — сказал Наби, — напали на советскую заставу. Он знал, что уничтожить мы ее не сможем. Потому тратить силы попусту нет никакого смысла.
Имран нахмурился. Снял капюшон своей плащ-палатки и убрал с головы мокрый от воды шерстяной пакль. Отряхнул его, но на место не вернул, просто накинул капюшон на черные волосы.
— Перед нападением ты говорил другое, брат, — мрачно сказал Имран, — ты говорил, что готов сломить оборону шурави. Вырезать их под корень.
Наби глянул на черное под капюшоном и от предутренней темноты лицо брата. Поджал губы.
— Между тем, что воин готов сделать и тем, что он может — большая разница, брат мой. Пора посмотреть правде в глаза. Взять заставу мы не сможем.
Видя, как лицо Имрана становится еще мрачнее, Наби быстро добавил:
— Но мы и так показали шурави, что мы их не боимся. Что мы готовы сражаться, чего бы это ни стоило. Даже тут, на их земле.
Имран встал.
— Я бы не советовал тебе поднимать головы, брат, — выдавил из себя ухмылку Наби, — кто знает, вдруг снайпер шурави сможет достать тебя прямо с заставы.
— Твои бредни меня поражают, — сказал Имран холодным, угрожающим тоном.
Наби не ответил. Только уставился на брата волком.
— Ты хочешь сказать, — продолжал Имран, — что мы убили своего отца, только чтобы вот так бесславно отступить? Чтобы показать всем: и шурави, и нашим воином, что мы не в силах уничтожить эту проклятую заставу?..
— Говори потише, брат, — испугался Наби. — Нас могут услышать моджахеддин.
— Юсуфза стал слабым, — Имран оскалился, и зубы его мелькнули в темноте белым, — а я — не таков. Я считал, что и в тебе есть большая сила духа, раз уж ты смог доказать всем нам, твоим братьям, что ты не просто сын крестьянки, а воин.
Оба брата замолчлали. Вместо ответа Наби тоже встал, забыв о собственном предостережении. Глянул на брата, что был ниже него ростом, сверху вниз. Прямо в глаза.
— Что ты хочешь этим сказать? — Процедил Наби.
— Что мы останемся и будем сражаться. Еще один-два приступа, и они дрогнут. Их там всего четыре или пять десятков. Нас почти в три раза больше. Отступать нельзя.
— У нас больше нет артиллерии, — холодно ответил ему Наби, — а все потому, что ты доверил управлять обозом с минами этому мерзкому лжецу Рахиму. А теперь что?
— Ты обвиняешь в чем-то меня⁈ — Вмиг вспыхнул Имран.
Он угрожающие сгорбился, сделал шаг к брату. Тот, зная тяжелый нрав Имрана, попятился на назад.
— Нет, не обвиняю, — сказал Наби решительно.
Он боялся брата, однако не хотел потерять лицо перед ним. Тем не менее понимал, что храбрился совсем неубедительно. Как минимум потому, что Имран заставил Наби сделать шаг назад.
— Лишь хочу сказать, что Рахим оказался лжецом. Что увел обоз с амуницией, в котором были патроны и мины в пустыню. Уже завтра он будет торговать нашим оружием с другими вожаками моджахеддин. А знаешь почему?
— Потому что этот мерзкий пес — предатель, — протянул сквозь зубы Имран, — и как только я закончу с шурави — займусь им. Точно так же, как и Фазиром, этой предательской собакой, что увела девчонку к шурави.
— Нет, — покачал головой Наби, пропустив мимо ушей слова про Амину, которую должны были охранять именно его люди, — потому что после второго нашего приступа он понял, что нам не взять Шамабад. Что мы станем слишком слабы. Обескровлены после вторжения, и не сможем ему отомстить.
— Он умрет от моей руки, — покачал головой Имран, — я отрежу ему голову собственным ножом!
