— И скоро я последую за ней, — воскликнул Верецци, когда душу его пронзил жесточайший укол боли и тоски. — Я — причина ее смерти, смерти той, чья жизнь мне намного дороже моей собственной. Но ныне все кончено, мои надежды на счастье в этом мире развеялись навсегда.
При этих словах судорожный вздох вырвался из его груди, и слезы молча покатились по его щекам. Некоторое время Матильда напрасно пыталась успокоить его, пока, наконец, смягчившись от времени и побежденная воспоминаниями, его тяжелая горькая печаль не превратилась в неизбывную меланхолию.
Матильда неустанно ухаживала за ним, угадывая каждое его желание: она, догадавшись, что одиночество может быть для него губительным, часто посещала с ним вечеринки и игривостью пыталась разогнать его уныние, но, если настроение Верецци и поднималось в веселой компании, в одиночестве им овладевали еще более глубокая меланхолия, более горькие сожаления, поскольку он позволил себе на мгновение отвлечься от воспоминаний о своей Джулии. Он испытывал тонкое, нежное, экстатическое чувство сожаления, когда воспоминания рисовали ему благословенное, давно минувшее время, когда в обществе своего кумира он думал, что всегда будет наслаждаться сладостными, спокойными удовольствиями в обществе родственной души. Он часто теперь развлекался, вызывая при помощи карандаша из памяти те места, которые в обществе Джулии меркли, но теперь были освящены ее памятью, ибо он всегда связывал мысли о Джулии с теми местами, которыми она так часто восхищалась и где вместе с ней они так часто бродили.
Тем временем Матильда, твердая в своем стремлении, неустанно шла к цели: она успокоила свой разум, и, хотя порой ею овладевали чувства нечеловеческой силы, в присутствии Верецци ее поведение характеризовалось непоколебимым спокойствием, прекрасно разыгранными чуткостью и печальной нежностью. Горе, меланхолия и ровное, спокойное уныние, казалось, одолевали все самые яростные чувства, когда она говорила с Верецци о его погибшей Джулии. Но хотя и подавленные на время, месть, ненависть и пожар неразделенной любви выжигали ее душу.
Часто, когда она возвращалась от Верецци после того, как он с привычной нежностью говорил при ней о Джулии и клялся в вечной верности ее памяти, душу Матильды терзало чернейшее отчаяние.
Как-то раз говоря с ним о Джулии, она осмелилась намекнуть, пусть и косвенно, на свою собственную верную и горячую привязанность.
— Ты думаешь, — ответил Верецци, — что из-за того, что душа моей возлюбленной Джулии более не облачена в земную плоть, я стал менее предан ей? Нет-нет! Я принадлежал ей, я принадлежу ей и вечно буду ей принадлежать. И когда моя душа, сбросив одеяние смертной плоти, отойдет в мир иной, даже среди вселенской гибели природы она, влекомая сродством чувств, будет искать безупречную душу моей обожаемой Джулии. О, Матильда! Твое внимание, твоя доброта — все это вызывает мою самую горячую благодарность, твои добродетели я ценю всей душой, но, преданный памяти Джулии, я не смогу полюбить никого, кроме нее.
Матильда всем телом содрогнулась от неодолимых эмоций, поскольку он решительно отвергал ее. Но, утоляя более бурные страсти, поток слез хлынул из ее глаз, и она откинулась на спинку софы, глухо рыдая.
Верецци стал нежнее к ней — он поднял смиренную Матильду и стал ее утешать, ибо понимал, что ее нежность к нему не заслуживала неприязни.
— О, прости, прости меня! — восклицала Матильда, разыгрывая смирение. — Я не знаю, чего я наговорила.
Она резко вышла из гостиной.
У себя в покоях Матильда упала на пол, охваченная слишком мучительными чувствами, чтобы их описывать. Бешеные страсти, сдерживаемые в присутствии Верецци, ныне переполняли ее душу невообразимым ужасом. Потрясенная внезапным и неодолимым напором чувств, она дала волю отчаянию.
— Где же эта хваленая милость Господня, — в безумии восклицала Матильда, — если Он позволяет тварям Своим испытывать такие мучения? Где была мудрость Его, если Он вселяет в наши сердца страсти яростные, безотчетные, как мои, обрекая на погибель наше счастье?
Бешеная гордыня, неразделенная любовь, жгучая месть пировали в ее груди. Месть требовала невинной крови — крови несчастной Джулии.
Ее страсти ныне довели ее до предела отчаяния. В неописуемой агонии разума она колотилась головой о пол, осыпая Джулию тысячами проклятий и клянясь в вечном отмщении.
Наконец, истомленные собственным неистовством, ее бушующие страсти улеглись, и спокойствие овладело ее душой. Она снова подумала о совете Застроцци — была ли она сейчас хладнокровна? Собрана?
Она погрузилась в череду размышлений. Даже для нее самой была необъяснима последовавшая за этим ясность.
Для Матильды, упорной в осуществлении своего замысла, время тянулось медленно, ибо Верецци с каждым днем чах и в ее встревоженном воображении это предвещало смерть. Время медленно текло и для Верецци, ибо он с нетерпением ждал смерти, поскольку в этом мире для него больше ничего не оставалось, кроме мучений.
