Ее разум опаляла еще более жгучая ненависть к Джулии, когда она вспоминала нежные слова Верецци. Однако она решила, что если Верецци не будет принадлежать ей, то и Джулии он не достанется.
В этот момент вошел Застроцци.
Разговор зашел о Верецци.
— Как мне завоевать его любовь, Застроцци? — восклицала Матильда. — О! Я снова прибегну ко всем нежным уловкам, буду ухаживать за ним денно и нощно и своим непрестанным вниманием попытаюсь смягчить его каменное сердце. Но, увы! Ведь только что он очнулся в моих объятиях в ужасе и с горячностью обвинял меня в измене — в убийстве! Как я могла бы изменить Верецци! Мое сердце, сгорающее в жестоком огне, говорит, что — нет, а убийство...
Матильда замолчала.
— Ах, если бы ты могла сказать, что ты в этом виновна или хотя бы причастна! — воскликнул Застроцци, яростно сверкая глазами от разочарования. — Если бы сердце Джулии Стробаццо дымилось на моем кинжале!
— Я с радостью бы присоединилась к твоему пожеланию, добрый, мой Застроцци, — ответила Матильда, — но, увы! К чему эти желания, к чему бесполезные клятвы мести, если Джулия все еще жива? Еще жива, возможно, и снова завладеет Верецци, и прижмет его навеки к своей груди, и, возможно — о, ужас!..
Доведенная до безумия картиной, которую рисовало ее воображение, Матильда осеклась.
Ее грудь вздымалась от частого сердцебиения, и, когда она говорила об успехе своей соперницы, ее мятущаяся душа была видна в ее сверкающих глазах.
Тем временем Застроцци стоял в задумчивости, едва замечая терзания Матильды, и ожидал, когда она закончит.
Он попросил ее успокоиться, чтобы такими сильными страстями не лишить себя сил для достижения ее самой желанной цели.
— Ты твердо решилась? — спросил Застроцци.
— Да!
— Решилась? Не снедает ли среди прочих чувств твою душу страх?
— Нет-нет! Это сердце не знает страха, эта душа не умеет отступать, — горячо вскричала Матильда.
— Тогда будь хладнокровна и держи себя в руках, — ответил Застроцци, — и ты достигнешь цели.
Хотя в этих словах было мало обнадеживающего, все же чувствительная душа Матильды при этих словах затрепетала от предчувствия радости.
— Мой завет, — сказал Застроцци, — всю жизнь был таков: где бы я ни был, какие бы страсти ни потрясали меня до глубины души, я по крайней мере кажусь собранным. Как правило, я таков и есть; ибо, поскольку я не подвержен обычным чувствам, никакая случайность не тревожит меня, моя душа закалена для более интересных испытаний. Мой дух горяч и порывист, как и твой; но знакомство с миром заставило меня скрывать его, хотя он продолжает гореть у меня в груди. Поверь мне, я далек от того, чтобы отговаривать тебя от достижения твоей цели, нет. Любое стремление, предпринятое с жаром и выполняемое с упорством, должно увенчаться успехом. Любовь стоит любого риска — некогда я знал ее, но месть пожрала все остальные чувства в душе моей, и жив я лишь благодаря мести. Но даже если бы я желал отговорить тебя от того, к чему стремится твое сердце, я не стал бы утверждать, что не стоит пытаться, ибо все, что дает удовольствие, — правильно и созвучно с чувством достоинства человека, который создан для единственной цели — быть счастливым, иначе зачем нам даны страсти? Зачем те чувства, что волнуют мою грудь и сводят меня с ума, даны нам природой? Что же до смутных надежд на будущее, то почему мы должны лишать себя его удовольствий, даже купленных тем, что обманутое большинство зовет аморальностью?
Так запутанно обосновывал свои принципы Застроцци. Его душа, закосневшая от преступлений, могла иметь лишь смутное понятие о вечном блаженстве, ибо насколько человеческая природа удаляется от добродетели, настолько она отдаляется и от способности ясно мыслить о чудесных деяниях и таинственных путях Провидения.
Холодно и собранно говорил Застроцци: он раскрывал свои чувства с видом того, кто полностью уверен в излагаемой им доктрине, уверенность в которой развеивается неуловимым доказательством.
Пока он так говорил, Матильда молчала. «Застроцци наверняка умеет убеждать, он должен быть уверен в истинности своих обоснований», — думала Матильда, жадно глядя ему в лицо. Неизменное выражение твердости и убежденности не сходило с него.
— Ах, — сказала Матильда, — Застроцци, ты льешь бальзам мне на душу, я не знала твоих истинных чувств по этому вопросу; но отвечай мне: ты правда уверен, что душа умирает вместе с телом, или, если нет, то, когда эта бренная плоть становится землей, куда исчезает душа, ныне приводящая его в движение? Может, она влачит свое существование в скучной апатии или среди долгих мук?
— Матильда, — ответил Застроцци, — не думай так. Лучше предположи, что по свойственной ей способности тратить энергию эта душа должна жить вечно, что ни случайности, ни внезапные события не могут повлиять на ее счастье, но, отважно стремясь вырваться с наезженного пути, будучи еще связанной цепями смертности, она достигнет в будущем своем состоянии высших возможностей.
— Но религия! О...
