Утешая себя этими мыслями и желая услышать из уст доктора более четкое подтверждение того, что Верецци в безопасности, чем показывал его взгляд, Матильда встала впервые с начала его болезни и, невидимая для Верецци, приблизилась к доктору.
— Следуйте за мной в гостиную, сказала Матильда.
Доктор повиновался, и его горячие заверения, что Верецци вне опасности и скоро выздоровеет, укрепили колеблющуюся надежду Матильды.
— Но, — добавил доктор, — хотя мой пациент выздоровеет, если его разум будет спокоен, я не могу отвечать за его выздоровление, если он будет вас видеть, поскольку его расстройство, будучи полностью умственным, может усилиться...
Доктор сделал паузу и оставил Матильде заканчивать предложение, поскольку был он человеком проницательным и здравомыслящим и догадывался, что некоторые внезапные и бурные эмоции, причиной коих она была, вызвали болезнь его пациента. Эта догадка переросла в уверенность, когда он увидел, как смертельно побледнела Матильда.
— Разве мне нельзя присматривать за ним? Ухаживать за ним? — взмолилась Матильда.
— Нет, — ответил доктор. — Поскольку он сейчас очень слаб, один ваш вид может вызвать немедленное расстройство.
Матильда вздрогнула в ужасе от одной этой мысли и пообещала слушаться его приказов.
Наступило утро. Матильда встала с бессонного ложа и неуверенно пошла к покоям Верецци.
Она остановилась у двери и прислушалась. Сердце ее бешено колотилось, когда она слушала дыхание Верецци — каждый звук, исходивший от него, пугал ее. Наконец она медленно открыла дверь и, хотя она и соблюдала указания доктора не попадаться на глаза Верецци, не могла себе отказать в удовольствии посмотреть на него и нашла себе какое-то дело в его комнате.
Она слышала, как Верецци вполне разумно задает вопросы сиделке, но он явно не понимал, где он находится, и не знал, что привело его в такое состояние.
Наконец он погрузился в глубокий сон, и Матильда осмелилась посмотреть на него: лихорадочный румянец ушел с его щек, а синева губ сменилась ярко-красным. Она жадно рассматривала его.
Неземная, хотя и слабая, улыбка появилась на его лице, рука его чуть шевельнулась.
Матильда, опасаясь, что он проснется, снова спряталась. Она ошиблась: глянув на его снова, она увидела, что он все еще спит.
Она по-прежнему смотрела на его лицо. Сновидения его сменились другими, ибо из-под век его потекли слезы и тяжелый вздох вырвался из груди.
Так прошло несколько дней. Матильда с самым горячим усердием ухаживала за лежавшим без сознания Верецци.
Доктор заявил, что разум его пациента еще слишком слаб, чтобы позволить ему видеть Матильду, но он идет на поправку.
Раз вечером она сидела у его ложа и, глядя на черты спящего Верецци, вдруг ощутила, как непривычная нежность охватила ее душу — неуловимое и смятенное чувство забурлило в ее груди. Все ее тело дрожало от сладостного восторга, и, схватив руку, неподвижно лежавшую рядом с ней, она покрыла ее тысячью горячих поцелуев.
— Ах, Джулия, Джулия, ты ли это? — воскликнул Верецци, приподнявшись всем измученным телом, но, увидев свою ошибку, упал назад и потерял сознание.
Матильда поскорее принесла укрепляющее средство, и вскоре ей удалось вернуть к жизни мимолетные чувства Верецци.
Ты на желанья смел,
На дело — нет. Иль ты бы согласился
Носить венец — красу и славу жизни —
И труса сознавать в себе?..
Любовь есть небо,
Небо есть любовь.
Душа Верецци исполнилась непреодолимого отвращения, когда, оправившись, он увидел себя в объятиях Матильды. Все его тело дрожало от холодного ужаса, и он едва не падал в обморок. Он не сводил взгляда с ее лица — их глаза встретились — и увидел в ее очах горячий пламень, смешанный с трогательной нежностью.
Торопливо и почти неразборчиво он укорял Матильду в неверности, низости и даже убийстве. Румянец на щеках Матильды сменился смертельной бледностью. Живость, сверкавшая в ее взгляде, уступила место смятению и дурному предчувствию, когда в полубреду Верецци выкрикивал обвинения, которых сам не понимал, ибо его разум, расстроенный мыслью о смерти Джулии, тонул в смятении ужаса.
Матильда была вынуждена изображать чувства. Нарочитая безмятежность осеняла ее черты, когда сочувственным и нежным голосом она упрашивала его успокоиться, и, дав ему успокоительное, покинула его.
Она спустилась в гостиную.
— Ах! Он по-прежнему презирает меня! Даже ненавидит! — простонала Матильда. — Какая-то непреодолимая антипатия, боюсь, ожесточила его душу против меня, хотя моя любовь к нему так горяча! Ах, как я жалка, как несчастна! Мои самые заветные надежды обречены, мои ярчайшие мечты поблекли!
Снедаемая как муками безнадежности, так и иллюзиями надежды, Матильда, теперь охваченная отчаянием, нетерпеливо расхаживала по гостиной.
