– Теоретически нет: в пять часов встать, поехать на мясокомбинат, посмотреть, что загружают, – отрезать и попробовать, следить, что покупатель любит, взвесить, отвезти, выгрузить… Все просто, только каждый день, без отпусков и без больничных. Больше всего я боюсь упасть. Ну если на день слягу, еще ничего, а если на неделю – все раскатится. Как наш Союз. Если что, вместо меня никто за руль не сядет, кому надо не сунет… За сына и рад, и боюсь – просто стучу по дереву: их сейчас так легко потерять – у нас была только пьянка, а теперь наркотики… Откуда эта зараза на нас взялась?
– Оттуда, что человек решил, будто он рожден для счастья, как птица для полета. Только при этом не заметил, что полет – это труд, что он имеет конкретную цель. А когда целью стало счастье, самым коротким путем к нему оказался героин.
– Я об этом не думал… Сын тоже пытается заработать, он говорит, что в Москве и миллион не деньги.
– Деньги, деньги…
– Он мне предлагает заняться книгами: он бы мог из Москвы поставлять. Я, бывает, часами наблюдаю за книжным прилавком, что народ берет, – иногда как будто вообще не берут, ну, отрывной календарь купят… Но продавщицы говорят – ничего. Я подумываю, не надо ли переиздать казахских классиков на русском: их по нужде будут изучать, как раньше Маркса – Ленина.
– А ты знаешь, что ты молодец? Город рухнул, а ты построил себе избу, натопил и живешь.
– Это, ты считаешь, жизнь?
– А почему нет? Я боюсь, мы все платим за давнишнюю гуманистическую иллюзию, будто жизнь может быть легкой и беззаботной. А она может быть только трудной или ужасной. Как только люди пытаются устроить рай, так тут же попадают в ад.
Семипалатинская вышла, но и за чаем из казахских пиал беседа струится ничуть не хуже. Но надо когда-то и расходиться. «Пегас» по первому звонку уже через двадцать минут долбил нетерпеливым копытом звенящий снег. В черном морозном пекле мы снова обнялись – может, и правда больше не увидимся…
Так и случилось.
Да, со знакомых денег не брал, да, гипертония, подтвердил Вадим.
– Я в свое время хотел, чтобы он буфеты в университете арендовал: раньше вонь стояла, как будто на машинном масле жарили, кексы – великая сушь, гвозди на них можно было выпрямлять, буфетчица к тебе поворачивается с видом «чего пришел?». А сейчас во всех корпусах турки арендуют – ничего особенного, но нам особенного и не надо: печеньице вкусненькое, сосисочка жареная с кетчупом, кофе растворимый, но горячий, в чистом стакане… Продавцы тоже приветливые, хоть и плохо по-русски говорят, – видно, наших с концом вымело.
– Теперь где-нибудь Ельц… Назарбаева проклинают.
– И ведь зарабатывать могли – нет, злоба, лень оказались даже сильнее жадности.
Наутро морозные жар-птицы на окнах были залеплены снегом – разразился один из прославленных акдалинских буранов, прежде валивший заборы, наглухо затромбовывавший двери, но в современной Акдале уже перебивающийся морожеными тополевыми ветками.
– С русскими я уже наговорился, – сказал я Вадиму. – Все говорят приблизительно одно и то же, только примеры разные приводят. Сведи-ка меня с каким-нибудь казахом. Но с настоящим – культурным и не прохвостом.
– Мурат, – не задумываясь выбрал Вадим. – Он всегда был националистически настроен. И первый из университета вылетел.
Мурат окончил нашу школу года на три позже нас, и потому я его не помнил, а он меня знал. Его вполне можно было показывать на выставке достижений ленинской национальной политики: сын партийного работника – и скромный, казах – и золотой медалист, выпускник московского физтеха, защитивший диссертацию в Московском университете. В эпоху обновлений он первым выступил против нового порядка на ученом совете.
– Вам нужно подумать о другом рабочем месте, – сказал ему ректор.
– А может быть, вам об этом нужно подумать?
Однако ноне был не старый режим – Мурат мигом оказался за дверью. Теперь ходит в коммерческих директорах у жены, приватизировавшей аптеку. Относится к работе по-научному, читает книги о маркетинге. Но принял нас по первому звонку.
Мы с Вадимом изо всех сил отворачивались от мира, закрываясь перчатками и ежеминутно меняя отмерзающие руки, пряча отдежурившую в карман. Но даже сквозь снежную мглу было видно, что теперь уже и пельменщицы, и мороженщицы попрятались. Только парнишка-шашлычник, рассыпая искры, маяком капитализма притопывал валенками напротив обкома, то есть акимата. Враждебные вихри тщетно трепали его плакат «Вы даже не представляете, до какой степени мы вас ждем!».
