– Верно. Зато у нас сохранилось бы цельное развитие всей структуры. А так интеллигенция у нас оторвалась от народа, народ остался без элиты. Получилось так, что чем лучше ты выучишься в Москве, тем дальше ты уйдешь от своего народа.
– Но какие-нибудь японцы уезжали учиться в Европу, в Америку и не переставали быть японцами. Как будто бы.
– Японец возвращался в японскую среду. А не в обрусевший город. Японца защищало чувство национальной исключительности. А нам его всегда не хватало, наоборот: чем больше ты похож на русского, тем престижнее. Русские могут себе позволить не зацикливаться на своей национальности – они, даже если захотят, не могут раствориться. А мы уже наполовину растворились.
– По твоему мнению, какие параметры улучшились от вашей независимости: уровень жизни, культура, наука, степень коррупции, гражданские свободы, могущество государства?..
– Коррупция – не то слово, всем теперь владеют триста – четыреста семей. Я думаю, все параметры ухудшились. Зато теперь мы сами определяем свою судьбу.
– Что значит вы сами – влияние народа на власть, все говорят, только уменьшилось.
– Не народа, а населения. А народ как целое – пускай авторитарное целое – начал развиваться самостоятельно. Я уверен: Горбачева история еще оценит. Столько народов получили свободу!
– Но свобода – это иллюзия, все равно вы будете зависеть от развитых стран, в одиночку вам не поднять ваши…
– Не так, как от России. Культурное влияние Америки всегда будет поверхностным – на уровне вывесок, жвачки. Никогда половина нашего народа не будет говорить по-английски. Никогда половина нашего населения не будет американцами. И нас они к себе никогда не пустят в серьезном количестве. Когда мы свободны, наше возрождение может наступить через сто, через двести лет – я верю в мой народ. А пока мы не отделены от России, оно не наступит никогда, мы так и будем оставаться второсортным народом, сколько бы тысяч из нас ни преуспели – в качестве русских ученых, бизнесменов, министров: народ все равно остался бы бесструктурным быдлом.
Спрашивать было больше не о чем. Потолковали о его собственных делах. О них он тоже говорил с большой ответственностью. Попутно выяснилось, что застреленный в загородном ресторане авторитет был родственником Мурата и даже помог ему однажды вернуть две тысячи долларов, которыми Мурат по благородству души и недостатку опыта выручил одного делягу, впоследствии просто смеявшегося ему в лицо. Но что еще более интересно – родственником ему оказался и убитый там же милицейский чин: в милиции у него вообще было много родственников. Этот факт Мурат проиллюстрировал специфически казахстанским дополнением к известному анекдоту. Маленькая еврейка приходит из школы: «Мама, нам велели завтра прийти в национальной одежде». – «Гриша, ты слышишь: наша дочь уже хочет норковую шубу». Приходит из школы казашонок: «Мама…» – и так далее. «Но где же я возьму такую маленькую милицейскую форму?» – сердится мама.
– Родственники в милиции – лучшее средство от рэкета?
– Очень полагаться тоже не надо, клановые связи тоже распадаются. Но если на меня серьезно наедут, я лучше аптеку закрою. Это же очень серьезное дело, наркотики…
На прощание, пока не совсем стемнело, я попытался в последний раз взглянуть на пойменные дали. Но с бывшего берега можно было разглядеть только, как снежная мгла беснуется среди домишек под обрывом, где проживало воинственное племя, именуемое почему-то колесниками: отправляясь купаться, всякий преодолевал их территорию с некоторым напряжением – чужаку запросто могли начистить рожу только за то, что он чужак. Господи помилуй, неужели это мерзкое разделение «наш – не наш», отказывающееся замечать какие-то иные доблести, неужели даже его еще рано изгонять поганой метлой из нашего и без того не слишком уютного мира? Неужели в мире и в самом деле нет ничего бесполезного?
В краеведческом музее царил дух преемственности: имена партийных секретарей без малейшего подчеркивания перетекали в имена акимов, постановления ЦК КазССР мирно соседствовали с указами президента Республики Казахстан.
Площадь перед акиматом-маслихатом была ярко освещена, словно арена гладиаторских схваток снежных вихрей. А на краешке подступающей тьмы одиноко пританцовывал парнишка-шашлычник, неустанно поддерживавший огонь в своем рассыпающем искры маяке. Я не выдержал: «Один, пожалуйста!» – прокричал я сквозь завывания вьюги. «Сто тенге!» – с невыразимой благодарностью прокричал он и засуетился. Но когда я увидел, что готовых шашлыков у него нет… «Вы сюда, за дерево спрячьтесь», – умолял он меня, укладывая шампур с мороженым мясом на адски сверкающие угли.
Сбежать было невозможно. Укрыться за деревом тоже, ибо ветрище по акдалинскому обыкновению пронизывал с четырех сторон сразу.
Внезапно мы оказались в темноте.
– Наверное, линию электропередачи где-то повалило, – поспешно прокричал парнишка жалобным голосом, чтобы я не подумал, что в этом есть какая-то вина его фирмы.
