Леда отбросила прочь взметнувшиеся вдруг в голове вопросы о том, что именно она должна услышать. Они поколебали ее спокойствие, волны добежали до маленького огонька в груди, и он вновь в страхе сжался, но на этот раз успокоить его было проще. Леда обняла его и прижала к себе, как прижимала Фатих, как прижимала маленькую Эней, как когда-то ее саму прижимали к груди теплые руки мани.
Что-то изменилось. Она не могла бы сказать, что именно, но что-то ощутимо менялось. Стало физически легче, с плеч словно медленно сваливалась тяжесть, камень за камнем, ухая в черную пустоту вокруг. Стало как-то светлее, и голова стала почти что прозрачной, как тонкая корочка льда, сковавшего в предрассветном сумраке стоящие с ночи лужи.
«А теперь слушай. Я помогу тебе».
Леда ощутила, как сознание Сейтара мягко обволакивает ее, словно накрывает сверху прозрачной тканью. Это было так же, как когда он посылал ей свои образы, только теперь они исходили не снаружи, а отовсюду сразу. Они поднимались изнутри самой Леды и разворачивались, направляемые тонким потоком сознания Сейтара, который очень осторожно подталкивал их, указывал дорогу, как отыскивает дорогу первый ручеек, бегущий вниз с холма.
Все стало еще мягче, легче, прозрачнее. Леда поняла, что улыбается, как ребенок, светло и глупо, и что ей плевать на то, как это выглядит.
«Открой глаза», – тихо приказал сальваг.
Повинуясь мягкому толчку его воли, Леда очень осторожно приподняла веки и начала оглядываться. Вокруг нее была все та же ночь: все тот же костер танцевал на земле, искрился снег, и елки слегка трепыхали темными ветвями. И в то же время: все изменилось.
Леда будто полным ртом, оголенными нервами, открытым мясом чувствовала все вокруг. Словно в ледяной поток прыгала, словно с немыслимой высоты падала, закрыв крылья. Мир втек в нее через каждую пору, через каждую крохотную клеточку ее тела, и теперь плескался внутри, мощно перекатывался золотыми волнами ряби прямо по ее телу.
Огонь танцевал перед ней, сильный, мощный, ревущий, своевольный и не подчиняющийся ничему. Его пляска никогда не повторялась, он был легким, он не был физически твердым, он не был предметом, но Леда все равно могла его потрогать, и теперь на ощупь он ощущался иначе, едва ли не как ее тело. Маленькое чудо, танцующее само для себя между небом и землей.
В абсолютной тишине немого удивления, будто заново рожденная, ничего не знающая и чистая, как горная роса, Леда вскинула голову, широко раскрытыми глазами глядя на мир. Черные лапы елей задумчиво покачивались в темноте под мягкими прикосновениями теплых струй воздуха, и Леда почти что ощущала, как им сонно просыпаться от вязкого зимнего сна, как медленно ворочается внутри них жизнь, едва-едва доставая до самых кончиков иголок, и глаза их налиты сонливой дремотой. А пушистый снег, веселый, как щенок, серебристый, как маленькие светлячки, лежал на каждой крохотной иголочке, на каждой сухой чешуйке коры. Он жался к елям, словно ребенок льнул, смеялся и хотел играть, только им было лень, им было неохота…
- Что это?.. – дрожащими губами прошептала Леда, чувствуя, как слезы бегут по щекам, и золотая радость переполняет всю ее, не дает дышать, опьяняет. – Как это?..
«Это песня», – тихо ответил ей Сейтар. «Так поет мир. Но пока ты режешь его на части, ты не можешь ничего услышать».
Порывы ветра пронизывали насквозь холодный воздух. Леда чувствовала, как ветер гневается, как рычит и кусается, словно потревоженный барсук. Он только слетел с высоких горных пиков, сварливый и не желающий никого пощадить, он подхватил с земли полные пригоршни колючих снежинок и в ярости расшвырял их вокруг, бесясь еще больше, что никому до этого не было дела.
Сверху на него смотрели тучи. Их неповоротливые брюха тянулись, словно черепахи, они ползли и трудно думали о том, что ветер слишком быстро подгоняет их вперед, слишком сильно пихает, маячит и скачет вокруг, мешая их теплым мокрым снам. А еще выше искрились звезды. Там было совсем тихо, там замирало даже время, и сквозь невероятную опустошающую черноту вниз падали серебристые копья тонких лучей, разбиваясь об искристую поверхность снега, что так хотел играть с ними, так хотел…
- Богиня… Богиня… – шептали губы Леды, а она не могла начувствоваться, не могла насмотреться, не могла надышаться. Она жила, впервые в жизни, всей собой, до самого донышка и еще глубже, туда, где была лишь едва дрогнувшая мысль о ней самой. Она жила.
