Она распылила свое существо, растворила его в мягкой груди земли. От нее осталось лишь нечто: золотистый сгусток, гибкий и сияющий, хранящий в себе ее мысли, чувства, ее сокровенное существо. И именно этот сгусток болел вместе с отравленной землей, содрогался в приступах вместе с ней, и каждую его клеточку дергало, словно именно его тело гнило, словно в нем распространялась зараза, грозящая уничтожить все.
Рядом с ней скользили эльфы. Эрис не знала их имен, но смогла бы теперь распознать каждого, на каждого показать пальцем, узнать даже в огромной многотысячной толпе. Эльфы тоже влились прямо внутрь материи, и их тела слились с телом Эрис, став одним целым. Это взаимопроникновение было очень сокровенным, очень интимным и личным, но ничего агрессивного или трудного в нем не было. Просто теперь Эрис казалось, будто она – часть какого-то огромного, необъятного единства, одна в тысячах лиц, одно лицо из этой тысячи, разгневанное лицо с глазами Великой Мани. Она никогда в жизни не чувствовала ничего подобного, но новое ощущение было неплохим, просто… иным. К тому же, между ней и эльфами все равно существовала разница. Эрис не своими собственными глазами, но каким-то внутренним зрением видела их вокруг себя – серебристые сгустки света, крохотные звездочки, посверкивающие в бесконечном пространстве, где не было ни света, ни времени, ни границ. Себе же она виделась золотым сгустком, что пылал и горел горячее самого солнца.
Пространство скрутилось, изменилось, оно больше не было таким, к какому привыкла Эрис. Здесь больше не было пути из одной точки в другую по длинной прямой, бегущей над поверхностью земли. Здесь было движение насквозь, напрямик, но не грубое, не нарушающее ничего, быстрое плавное скольжение, если вообще можно было употреблять категорию быстроты в пространстве, где времени не было. На миг Эрис показалось, что в мире вообще больше не осталось ничего: ни границ, ни сдерживающих рамок, ни законов. Не было больше воздуха и солнца, не было разницы между небом и землей, была лишь одна единая протяженная гибкая и плотная масса, полная тысяч и тысяч голосов, поющих что-то свое каждый, и эти голоса сливались в одну Великую Песню, Песню самой земли. И если бы не грязь, пропитывающая ее, это была бы самая красивая Песня на свете.
Омерзение все нарастало и нарастало, а потом Эрис ощутила невыносимость. Духота и тяжесть, теплая противная гниль обхватили ее со всех сторон, казалось, пропитали все ее существо, загрязнив ее до самого золотого сгустка, которому не могло сделаться ничто. Дальше двигаться было невозможно, и Эрис ощутила легкий толчок, как будто что-то огромное легонько подталкивало ее в спину, если бы у нее здесь еще оставалось тело. Тогда она сосредоточилась и вынырнула.
Ощущение было странным и не совсем таким, как раньше, когда она проходила или двигалась сквозь объекты. Если раньше тело восстанавливалось как-то разом, то теперь Эрис вышла постепенно, собираясь по частям, по клеточкам, которые медленно устаканивались и занимали свои места. В центре сияло огненное золотое солнце, и его свет вычищал эти клеточки будто сито, отдирая от него скверну и грязь, очищал до тех пор, пока скверны не осталось совсем. Последним из земли вышло сознание Эрис, втянувшись в тело через огненный центр существа и заполнив ее целиком. А потом зрение, слух и остальные чувства вернулись к Эрис, и она заморгала, привыкая к яркому свету.
Ее ноги утопали в глубоких сугробах, верхний слой которых застыл волнами, словно замерзшая вода. Над головой медленно плыло серое небо, и холодный ветер рычал и бесновался в вышине, яростно перемешивая облака и швыряя их друг на друга. Эрис взглянула на них. Ей виделись черные змеистые вспышки, которые появлялись между туч и почти сразу же гасли. Они походили на извивающихся змей, что кусают бока облаков и гонят их на юг, заставляют затягивать все небо. Небо тоже чувствовалось больным, как и земля, оно сопротивлялось, но его сил было недостаточно для того, чтобы противостоять чужой злой воле.
- Здесь поработали ведуны стахов, – негромко проговорил Шарис, возникший из снега рядом с Эрис.
Она взглянула на него: эльф хмурился, и лицо его было искажено презрением и скорбью одновременно. После того, как они слились во что-то единое прямо в земной груди, Эрис чувствовала его совершенно иначе. Там, в этом однородном пространстве, между ним и ей было так мало разницы, и суть его сердца была раскрыта Эрис словно на ладони. И только сейчас, когда они вновь обрели индивидуальное тело, его сознание свернулось внутрь и закрылось от Эрис жесткой коркой физического тела и разума. Ей вдруг подумалось, не эта ли жесткая форма заставляла эльфа ненавидеть весь смертный мир? Ведь по ту сторону, она не чувствовала в нем никакой жесткости, только мир и гармонию. У него тоже была мелодия, своя собственная, мелодия осени и скорби, мелодия наступающей зимы.
