Кожа раскалилась, кажется, докрасна, и жар побежал по ее телу, объял ее всю. Что-то мощное и твердое вошло прямо в тело, в каждую ее клеточку, заполнив без остатка. Энергия больше не воспринималась, как величайшее удовольствие, ощущение жизни в ее жилах. Теперь это была пытка, раскаленный добела нож, что резал и резал ее. Сжав зубы и почти не дыша, Найрин добрала столько, сколько могла, до самого краешка, так, что казалось, под кожей теперь была только энергия и ничего больше. А потом все это вылила на Торн, словно ушат воды.
Звук исчез, исчез запах жаровни и конского навоза, приглушенный свет свечей и отблески огня на войлочных стенах. Исчезло даже лицо Торн, и осталась только черная пустота, полная невыносимой боли. И в этой пустоте отчаянно пульсировал маленький золотой шарик, и отчего-то Найрин знала: этот шарик – Торн. И она потянулась к нему, потянулась всей собой, всем своим существом.
Шарик дрогнул, мигнул, задрожал сильнее. Найрин чувствовала, как где-то далеко в маленьком шатре кортов на холодном полу, укрытом циновками, содрогается в конвульсиях ее тело, через которое хлещет мощь, несоизмеримая ни с чем в этом мире, и обрушивается, словно водопад, прямо на Торн. И одновременно с этим она отчаянно держалась за этот маленький шарик, держалась изо всех сил, почти что сметенная прочь бурлящим потоком первозданной энергии стихий.
Потом все полыхнуло ослепительно белым светом, и не осталось ничего.
Она открыла глаза словно от чьего-то удара и вздрогнула, чувствуя под щекой жесткую циновку, которой был устлан пол. Мыслей не было, не было чувств, не было сил, словно тело состояло из чего-то желеобразного и дрожащего. Глаза подчинялись с трудом, но Найрин смогла перевести их куда-то вверх и сфокусировать.
Напротив нее на топчане лежала Торн и мирно спала, смежив веки. Невооруженным глазом Найрин видела ее ауру, яркую и разноцветную, плотную, переливающуюся, словно плавленое золото. Торн была жива. Она была жива.
Найрин прикрыла глаза, чувствуя, как к горлу вновь подступают слезы, а вместе с ними и смех. Она чувствовала себя абсолютно обессиленной, до такой степени, что и пальцем двинуть не могла, не говоря уже об Источниках. Осторожно потянувшись к ним, Найрин сразу же отдернулась от резкой боли, но вздохнула спокойнее. Связь с ними у нее все еще была, каким-то чудом уцелев, несмотря на бешеную мощь, грозившую сжечь все дотла, что неслась через нее каких-то несколько секунд назад. Но она не могла больше создать ни одного рисунка, даже самого маленького, самого крошечного рисунка.
Вот так, неверная. Ты спасла свою любимую женщину от смерти и погубила свой народ. Потому что ни в какой битве ты теперь участвовать не сможешь. Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Найрин прикрыла глаза и тихо заплакала, уткнувшись лбом в грязную циновку на полу забытой Богинями палатки кортов.
====== Глава 49. Найти слова ======
- Тьярд.
Голос звучал тихо и нежно, бережно, но Тьярд все равно заворчал и заворочался, пытаясь отмахнуться от чьих-то прикосновений к своим волосам. Тяжелые объятия сна почти сразу же приняли его обратно, но голос вновь, уже настойчивее, позвал его:
- Тьярд, просыпайся. Ты просил разбудить тебя через полчаса. Время пришло.
Он с трудом разлепил пудовые, налитые тяжестью веки и медленно заморгал, пытаясь понять, где он. Ощущение было таким, словно проспал он как минимум сутки, а разбитое от усталости тело ныло, настаивая на обратном. Тьярд тяжело вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся со сна сердце, и ощутил теплую шершавую ладонь, которая гладила его по волосам, едва прикасаясь.
Слегка повернув голову, он взглянул в голубые глаза Кирха, полнящиеся нежностью. Сын Хранителя сидел рядом с ним, примостившись на краешке топчана. Теперь он работал здесь: больше нигде в лагере спокойного угла для него не нашлось, а в шатре царя Небо его не смели беспокоить. Правда, у этого, как и всегда, была обратная сторона. В лагере шептались о том, что царь Небо слишком приблизил к себе своего фаворита, что тот попытается нарушить тысячелетнюю традицию и предъявить права на власть, что его назойливое присутствие только вредит общему делу, и так далее без конца. Немыслимая чепуха, раздражающая Тьярда, словно множество навозных мух, жужжащих и жужжащих за спиной. Однако, по осени, чувствуя приближение долгого сна и смерти, даже навозные мухи зверели и начинали кусаться. Потому Тьярд удвоил стражу вокруг своего шатра, но тревога за Кирха все равно не проходила, пока его не было в лагере, чтобы следить за всем собственными глазами.
В последний раз смежив ресницы и позволив себе насладиться мягким прикосновением любимой руки, Тьярд с трудом поднялся и сел, часто моргая и пытаясь хоть как-то привести в порядок запорошенные пылью глаза. Казалось, сейчас под веками застыл едва ли не весь Роур, хотя никакой пыли там просто быть не могло: толстый снежный наст не позволял ей срываться с земли, даже когда тысячи конских копыт мешали и выворачивали сугробы наизнанку.
