— Огненноглазая, Яростная, Жизнь Дарящая и Жизнь Отнимающая! Твоим светом полнятся золотые нивы, и тугие колосья, набираясь его, клонятся под своим весом. Ты шествуешь высоко в небесах со Своим ярким щитом, и земля просыпается, отогреваясь в лучах Твоей милости и силы. Ты даришь людям огонь жизни и желание бороться, стремиться и побеждать даже тогда, когда кажется, что ничего не осталось. — Голос Лэйк прервался, и она горько сжала узкие губы. Потом лицо ее разгладилось, прочь ушли морщины тревог и боли, а голос зазвучал умиротворенно и мягко. — Прими к Себе Свою Дочь, отдавшую жизнь во славу Твою! Прими ту, кто носила Твои крылья, жгла Твои огни, лила кровь Твоих врагов! Пусть сядет она за Твоим столом рядом с Тобой! Пусть девы Твои, жрицы невенчанные, поднесут ей сладкий иллиум, пусть танцуют ей тысячи ночей, пусть поют ей тысячи песен! Прими ее, Жаркая, и посади за Своим столом рядом с предками ее, что бились за Тебя, покуда сияет Твой огненный щит!
Она еще раз очень низко поклонилась огню, и Саира повторила за ней ее жест. Во всем, что сейчас происходило, было что-то очень важное, что-то очень интимное и значимое. Гораздо дороже страсти, сжигающей и сплавляющей их в одно целое, гораздо сильнее боли, связывающей их сердца.
Лэйк взглянула на нее, большим пальцем легонько поглаживая пальцы Саиры, зажатые в ее ладони. И улыбнулась ей, так мягко-мягко и светло, как не улыбалась никогда в жизни. Словно тихий вечер с медленно затухающим небом, на фоне которого так остро и ярко видно тонкое кружево березовых листьев.
— Спасибо тебе, Саира, — тихо сказала она.
— Спасибо тебе, Лэйк, — так же тихо ответила Саира.
Едва слышно журчала темная вода ручья, поскрипывали ветви деревьев у них над головой. Вдали рокотала медленно затихающая земля. А они сидели и целовались на самом краешке мира, и голова Саиры кружилась от запредельной нежности, словно у Младшей Сестры, впервые ощутившей вкус женских губ.
Гревар изменил угол наклона крыла, издав при этом пронзительный вопль и вновь попытавшись уйти вверх, но Бьерн железной рукой дернул его обратно, заставляя лететь дальше, прямо сквозь облако пара. Насмерть перепуганный макто уже не в первый раз игнорировал прямой приказ наездника, да и не мудрено. Они летели слишком низко, и прямо под ними слышался рев земли, что рвалась на куски, рыча и проглатывая старый город, давясь пришедшим морем, захлебываясь соленой водой и огнем. Вокруг них к небу взлетали гигантские столбы кипятка, несколько раз уже задев обоих. Макто-то все было нипочем, в его-то бронированном панцире из плотно пригнанных пластин чешуи, а вот у Бьерна уже зубы ныли, так он стискивал челюсти, чтобы не орать от боли в обожженной руке. Даже летная куртка не спасла от столба кипятка, и шкура на левом запястье набухла, как у вздувшегося покойника, потрескалась по краям, грозя сойти сплошным лоскутом.
Только все это было неважно. Где-то там, в реве разбушевавшихся ветров, швыряющих Гревара из стороны в сторону как мотылька, в кипящем огненном жерле разверстой земли был Лейв. Они взлетали вместе, стремясь все вверх и вверх сквозь плотные слои пара, и Бьерн внимательно следил за тем, чтобы не потерять парня и не дать тому заблудиться среди почти непрозрачных белых валов. И все-таки не уследил. Последнее, что он видел, — брюхо Ульрика, медленно заваливающегося куда-то вниз, и перекошенное от ужаса лицо Лейва, сидящего у него на спине.
Порыв раскаленного ветра ударил Гревару под подбородок, и тот потерял равновесие, резко запрокидывая голову назад. Бьерна едва не выкинуло из седла, но он был слишком хорошим наездником, чтобы погибнуть здесь, в этом проклятущем городе. Прижавшись всем телом к спине Гревара, Бьерн отпустил поводья, позволяя макто самому восстановить равновесие. Ящер и так был до безумия напуган, не хватало сейчас еще дергать его из стороны в сторону и пугать еще больше. Издав пронзительный вопль, макто ударил по воздуху крыльями, уходя вверх и вбок, а потом силой рванул в белое облако пара над ними. Бьерну тоже бесконечно хотелось туда, чтобы хотя бы на один миг глотнуть освежающе-холодного воздуха, полного запаха морской соли. Вместо этого он дождался, покуда макто хоть чуть-чуть придет в себя, а потом вновь перехватил поводья и направил его вниз, к запаху серы, лавы, пыли и смрадной гари плавящегося камня.
Он искал уже около часа, но не видел ничего. Белые валы слагались в странные расплывчатые очертания фигур. Дело осложняла темнота, в которой все вокруг терялось и сбивало Бьерна с толку. Периодически мимо проносились со скоростью выпущенной из лука стрелы осколки камня, и он вжимал голову в плечи, чтобы не получить идиотское ранение. Один раз он даже видел двух анатиай: Торн и нимфу, которые изо всех сил стремились куда-то вверх, но почти сразу же потерял из виду обеих в столбе кипятка.
