В центре палатки малиново светилась печурка, выходящая длиной трубой вверх. В ней давно уже медленно тлел кизяк, и его неприятный, сладковатый запах заполнял все помещение, но вместе с ним шло и тепло. Единственная свеча составляла пару слабо мерцающему топливу, разбрасывая во все стороны лучи-иглы света. Она стояла на полу, на толстом ковре, не пропускающем от земли стылый холод, и огонек нервно трепетал, когда одинокие усики ветра все же прорывались под краем не до конца притянутой к земле парусины.
Скрестив ноги и выпрямив спину, Ульх сидел на полу перед расчерченной доской литцу, а напротив него, оперевшись рукой о колено и задумчиво поглаживая подбородок, разместился тот самый незнакомец, с которым судьба столкнула его впервые несколько недель назад в Эрнальде. Они все-таки встретились в походном лагере царя Небо, и вот уже третий вечер подряд незнакомец, которого звали Дардан Элот, делил партию в литцу с Ульхом.
Чувствуя странное умиротворение, которого не было уже так давно, Ульх разглядывал Дардана. Тот был высок и ладно сложен, с длинными волосами, что спадали на плечи и расчеркивали черными полосами его алебастровую кожу. Нос без переносицы и выдающийся подбородок придавали его лицу какое-то внутреннее благородство, а темно-темно синие, густые, словно ночь, глаза смотрели на окружающий мир с легкой смешинкой, будто все, что происходило вокруг него, казалось Дардану то ли ненастоящим, то ли слишком глупым. Но он полностью менялся, когда садился за игральную доску.
В литцу Дардану действительно не было равных. Играл он спокойно и уверенно, воздерживаясь от резких ходов, понапрасну не рискуя, но и не отсиживаясь в стороне в попытке сохранить подольше дорогую фигуру. Он умел оценивать ситуацию, в которой находился, умел выходить из нее, сохраняя при этом совершенное спокойствие. Это импонировало в нем Ульху. А еще он был собран, сосредоточен и глубоко погружен в игру, полностью отбрасывая от себя все лишнее. Словно в мире не оставалось ничего важнее, чем игра и его соперник.
Ульх никогда еще не играл с таким сильным и уверенным в себе противником. Раньше, правда, он играл с другом, но друг оставил его, вознесся на небо и стал жесток и непредсказуем. И теперь уже Ульх не ждал его прихода, затаив дыхание и высчитывая каждую секунду до встречи. Теперь он только и делал, что молил Иртана, дабы друг подольше не приходил.
В печной трубе изредка шуршало, и сквозь открытую заслонку вырывались маленькие облачка пепла. Это вьюга крутила и мудрила, пытаясь пробраться в палатку и помешать их уединению. Почти не отдавая себе отчета, что делает, Ульх обратился к Черному Источнику. Великая сила и сладость, мощь, способная вращать миром, создавать целые созвездия и рвать на клочки само Время, ворвалась сквозь его голову и грудь настоящим водопадом, заполняя каждую клетку, заставляя его чувствовать себя невероятно живым и настолько сильным, что никакая вьюга теперь была ни по чем. Ульх на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением, потом осторожно выщипнул из Источника нить Воздуха и с ее помощью развернул трубу в другую сторону, чтобы порывы ветра не задували внутрь и не мешали играть. Труба тихонько скрипнула, угольки вновь ровно затлели, и Ульх оттолкнул прочь Источник, надеясь, что его Соединение было достаточно кратковременным, и друг ничего не заметил.
В последнее время он стал особенно жесток. Каждый раз, как неумолимая воля друга падала на Ульха, словно гора, тело скручивала немыслимая боль, а сознание превращалось в истлевшую от времени старую тряпку. Друг требовал, угрожал и заставлял, насылая на Ульха все более темные мороки раз от раза. Теперь он видел сожженные города и руины когда-то сильных и процветающих государств, пепел, что полностью затягивал небо, словно густые тучи, мертвую землю, которая настолько пропиталась кровью, что приобрела бурый цвет и не могла больше рожать всходы, реки, что несли в своем течении лишь черную мертвую воду с грязной пеной на гребнях волн. И над всем этим в небе трепетал чернильно-черный стяг без капли цвета, поглощающий в себя мир, словно тот зрачок, что приходил ему в серых снах.
Но друг называл это порядком, и Ульх верил ему. В мире, что ему виделся, не было законов, потому что не было людей, что нарушали бы их. В нем не было дисгармонии и неправильности, потому что не было того, кто ее вносил. Пусть это был не самый красивый мир, но чистота никогда не бывает красивой. Она лишь ровная и спокойная, лишенная эмоций, хаоса, дисгармонии. Абсолютная чистота и тишина. И несмотря ни на что, даже на жуткую боль и распадающееся по волокнам сознание, Ульх верил в своего друга.
