— Святороки. — Пацан указал на воев, которых я заприметил. — Я только один раз видел столичный обоз.
Тем временем обоз проехал дальше, и я смог разглядеть этих Святороков со спины, обратив внимание на контур креста, висящего на уровне затылка и светящегося ярким желтым цветом. И хотя они выглядели так, будто принадлежат святому воинству, но угроза, исходящая от их присутствия, чувствовалась издалека.
Протянув дальше, наконец, обоз остановился, и на центральной площади оказался деревянный вагон и металлическая клетка на отдельном возке. Дополнительно прутья клетки закрывались чаровыми плоскостями, которые подсвечивали контур голубоватым цветом. А в самой клетке, прямо на дне возка, сидел мужчина. На вид лет пятидесяти, о чем говорили его седые волосы, лежащие на плечах, и длинная борода, но больше всего меня поразило его морщинистое лицо, все расписанное шрамами.
Народ на площади стал прибавлять, и в этот момент дверь деревянного вагончика открылась, и из нее вышел священник в простой черной рясе, но с вышитой золотой нитью на груди слева веткой терновника. Довольно молодой, может, лет тридцати, с типичной внешностью как для местных. Он отошел от возка и, развернувшись к храму, перекрестился.
— Ведомник, — прошептал Никфор.
Очередное название, которое мне ничего не говорит, но я решил спросить об этом позже, так как на площади стали развиваться интересные события. Этот ведомник вышел немного вперед и оглядел собравшуюся толпу.
— Да снизойдет благодать на это поселение и его обитателей! — громко начал он и снова перекрестился. За ним повторили жест все, кто здесь собрался. — Меня зовут отец Тарсий, наш обоз держит путь в столицу, и коли не нужда, то не было бы нас здесь! — Он указал на узника и продолжил: — Наш брат Воледар потерял веру и усомнился в писании святого Акинфия! Он поддался ереси в землях нелюдей и желал распространить эти богомерзкие учения у нас в Беловодье, а вы знаете, что за это причитается!
В толпе раздались шепотки, и кто-то выкрикнул:
— Отлучение!
— Смерть!
Крики превращались в хор десятков голосов.
Тарсий поднял руку, и гомон стал стихать, а когда осталось слышно только фырканье лошадей, он продолжил:
— Вот пусть Господь через вас, люди Ручецково, и решит, чего заслуживает брат Воледар.
В это время двое мужиков вынесли в центр площади столик с кувшином и большими песочными часами, которые тут же перевернули.
— Пока падает песок, те, кто считает, что брат Воледар заслуживает милосердия, пусть бросит в этот кувшин столько, сколько его душа пожелает. Если по истечению времени не наберется двадцати рублей, — отец Тарсий снова перекрестился, — помилуй Господь его душу.
Священник замолчал, но народ так и остался стоять на месте. «Быстро у них тут с правосудием», — подумал я.
— Видишь, брат Воледар, — обратился Тарсий к узнику, — люди не желают, чтобы кто-то сеял сомнения в их вере, так почему же ты считаешь иначе? Покайся за грехи свои, очисти душу перед Господом и паствой. — Он обвел рукой стоящих на площади людей.
— Мне не за что раскаиваться, моя вера крепка, как никогда, — впервые услышал я басовитый голос Воледара.
— Ну что ж, это твой выбор, брат, но я дам тебе еще один шанс. — Тарсий набрал воздуху и громко сказал: — Неважно, как рассудит Бог, все деньги, которые окажутся в кувшине, будут переданы этому храму. — Священник повернулся вполоборота и указал на купола церкви.
В толпе зашумели, затолклись, и вот первый желающий вышел вперед и, продемонстрировав всем монету в одну копейку, бросил ее в кувшин, а мужичок, выносивший стол, записал это на бумаге. После этого лавину прорвало, и народ повалил как река. Хитрый ход: наверняка требуемой суммы не наберется, а вот пожертвование соберут.
Так и случилось. Когда до окончания времени оставалась одна минута, поток людей иссяк, а сумма остановилась на двенадцати рублях и тридцати копейках.
— Время истекает, брат Воледар, — вновь заговорил Тарсий. — Господь высказал свою волю. Ты готов покаяться?
Я смотрел в глаза узника и не видел там ничего, кроме решимости принять свою судьбу. Спонтанно, как и всегда это у меня бывает, я решил, что делать дальше. Запустив руку во внутренний карман куртки, я вынул кошель, быстро пересчитал содержимое и тут же сжал губы, так как сумма оказалась недостаточной.
— Никфор, — позвал я мальчишку, — ты не одолжишь мне твои десять копеек?
Пацан заглянул мне в лицо, потом посмотрел на площадь и сунул руку в свой карман.
— Вот, — протянул он мне монеты.
— Спасибо, Никфор, я верну, — потрепал я его по волосам и вышел вперед.
Свод главного зала Успенского Собора, вот уже четыреста лет поражал своим величием и красотой любого, кому посчастливилось побывать здесь. Огромный купол нависал над центральной частью зала на высоте более ста метров, удерживаемый на своем месте лишь верой истинных христиан и служителей церкви. И если долго на него смотреть, то можно заметить, как он медленно вращается, не останавливаясь вот уже сотни лет.
