Она направлялась прямо к поляне. Остальные поспешили за ней. Сара отвела в сторону листья пальмы и вышла на открытое место. Тираннозавров не было, поляна казалась пустой. Справа она заметила ботинок с ошметками рваной плоти, торчащей из обрывка носка, – все, что осталось от Бейзелтона.
Из гнезда неслось монотонное тоненькое попискивание. Хардинг вскарабкалась на земляной вал, Малкольм дернулся за ней. Она увидела двоих скулящих детенышей тираннозавра. Рядом – три огромных яйца. Повсюду виднелись отпечатки ботинок.
– Они забрали одно яйцо, – выдохнул Малкольм. – Черт!
– Ты не хотел, чтобы кто-то нарушал твою маленькую экосистему?
– Да, – криво усмехнулся Ян.
– Плохо, – буркнула Сара и обошла яму по краю. Она склонилась над маленькими тираннозавриками. Один из детенышей отполз в сторону, пригнув шею к тельцу. Второй же остался на месте, даже когда она приблизилась. Он лежал на боку, судорожно дыша и поводя мутными глазками.
– Он ранен, – заключила Сара.
Левайн стоял на вышке. Он прижимал к уху трубку и говорил в микрофон, висящий на шее.
– Опиши, – приказал он.
– Их двое, – начал Торн. – Сантиметров шестьдесят в длину, может меньше. Весят килограмм по двадцать. Похожи на маленьких казуаров[34]. Большие глаза. Короткие морды. Светло-коричневые. Вокруг шеи – как будто пух кольцом.
– Они могут стоять?
– Гм-м… если и могут, то плохо. Ползают и все время пищат.
– Значит, они совсем маленькие, – кивнул Левайн. – Может, им всего несколько дней от роду. И они никогда не вылезали из гнезда. Я был бы очень осторожен.
– Почему?
– Таких маленьких детенышей, – ответил Левайн, – родители никогда не оставляют надолго.
Хардинг пододвинулась ближе к раненому малышу. Попискивая, детеныш дернулся к ней. Одна ножка висела под странным углом.
– Кажется, у него повреждена лапка.
Подошел Эдди и остановился рядом с Сарой.
– Сломана?
– Да, но…
– Эй! – воскликнул Эдди, когда малыш потянулся и ухватил острыми зубками носок его ботинка. Он отодвинул ногу, потянув за собой звереныша, который не ослаблял хватку. – Эй! Пусти!
Эдди поднял ногу и покачал взад-вперед, но малыш не отцепился. Эдди еще потряс ногой, потом поставил ее на землю. Теперь детеныш лежал, распластавшись, в грязи, судорожно дышал и не отпускал ботинок Эдди.
– Черт, – пробормотал парень.
– Агрессивный малыш, правда? – фыркнула Сара. – С самого рождения…
Эдди опустил глаза на крошечные бритвенно-острые зубки. Динозаврик не смог прокусить кожу ботинка. Но держался крепко. Прикладом ружья Эдди попытался оттолкнуть детеныша, но ничего не вышло. Малыш лежал на земле, раздувая бока, медленно моргал, глядя на Эдди, и не думал отпускать его.
Откуда-то с севера донесся рев его родителей.
– Уходим, – сказал Малкольм. – Мы уже увидели все, что хотели. Нужно найти Доджсона.
– Кажется, я заметил следы машины на тропе, – сообщил Торн. – Наверное, они укатили прочь.
– Лучше проверить.
Все оглянулись на свою машину.
– Постойте, а что мне делать с детенышем? – воззвал Эдди.
– Пристрели, – бросил через плечо Малкольм.
– Убить?
– У него сломана лапа, Эдди, – сказала Сара. – Он все равно обречен.
– Да, но…
– Мы поедем обратно по следу, – сказал Торн. – Если не найдем Доджсона, направимся по дороге к лаборатории. А оттуда – к трейлеру.
– Ладно, док. Я за вами.
Эдди поднял ружье и повернул дулом вниз.
– Сделай это сейчас, – посоветовала Сара, забираясь в машину. – Ты же не хочешь дождаться, когда вернутся мамочка и папочка?
Ведя машину по следу протекторов, Малкольм поглядывал на монитор, на который транслировались изображение с разных видеокамер. Он искал Доджсона и его спутника.
– Как дела? – поинтересовался по радио Левайн.
– Они взяли одно яйцо, – сообщил Ян. – А нам пришлось пристрелить одного детеныша.
– Всего два. А из скольких, шести?
– Да.
– Ну, все не так уж и плохо. Если только вы остановите этих придурков и они не натворят чего-нибудь еще.
– Мы их как раз ищем, – мрачно ответил Малкольм.
– Это неизбежно, Ян, – сказала Сара. – Невозможно изучать животных, никак не влияя на среду их обитания. Это научный факт.
– Естественно, – согласился Малкольм. – Это самое крупное открытие двадцатого столетия. Невозможно что-нибудь изучать, не изменяя это самим процессом изучения.
Со времен Галилея ученые привыкли считать, что они являются объективными наблюдателями природного мира. Это сквозило во всем их поведении, даже научные статьи они начинали словами: «Было изучено…» Словно изучение проводил таинственный некто или оно вовсе происходило без участия человека. Триста лет наука отличалась полной безличностью. Наука была объективна, и наблюдатели никак не влияли на результаты того, что они описывали.
Эта отстраненность отмежевывала естественные науки от гуманитарных наук или религии – областей, где точка зрения наблюдателя была неотделима от процесса и результата наблюдения.
