Симон сразу все понял, и его сердце тут же захватила ужаснувшая его самого ненависть, которая ударила в его ноздри вместе с трупным запахом обгорелой плоти. Она же его целиком и полностью и парализовала. Сейчас Симона даже не так сильно беспокоило, выжил ли он один на этом острове. Было безразлично, утопает ли сама Метрополия прямо сейчас в агонии от последствий ей же сотворенного катаклизма. Ему не было важно, как выжил он сам и его отец, и что он в принципе мог ему сделать — все застилала пелена ненависти такой силы, что Симону начало уже было казаться, что сам этот ужасающий взрыв и катастрофа апокалиптического масштаба были не более чем выражением кипевшей в нем самой злобы по отношению к своему отцу.
— Я выполнил свою часть работы. Теперь, сына, дело за тобой, — выдохнул Реггс, несколько потупив взгляд.
— Да что ты там… — скрипнул зубами Симон, готовясь уже наброситься и задушить своего родного отца, но тут же осекся, услышав уже не в своей голове, но снаружи, знакомый до боли голос:
— Си… мон…
Юноша тут же стал лихорадочно оглядываться вокруг, пытаясь отыскать тут самую, что еще подавала признаки жизни. Спотыкаясь и падая, Симон спустя минуту безутешных метаний таки достиг той, что звала его, после чего упал на колени рядом с Лилой, чье тело было обожжено, наполовину превратившись в черную кровоточащую корку.
— Мне очень больно, Симон, поэтому я не останусь в сознании долго… — протянула она руку своему возлюбленному, который мягко поймал ее, — все что произошло с нами… Со мной и с тобой… С этим островом и этим миром… Все это несправедливо. То, что мы родились, чтобы страдать, чтобы мы любили тех, кто не любит нас… И что все мы ранили и пожирали друг друга, чтобы выжить… А в конце наш момент смерти все равно будет во сто крат ужаснее, чем наши жизни… Но тем не менее… — зажмурилась Лила, — но тем не менее… Пожалуйста, не ненавидь своего отца. Он точно такой же заложник этого адского места, этой тюрьмы реальности, что и мы все. Просто у него в этой безумной постановке своя роль, которую не захотел бы взять на себя никто другой, но которая, тем не менее, должна была быть сыграна. Знаю… Звучит как оправдание, но я просто не могу подобрать иных слов, чтобы ты не ожесточился. Потому что пока ты остаешься один. И сейчас, судя по всему, тебя ждет величайшее испытание из всех. Ты один на один со своим величайшим врагом — самим собой. И кажется, что в этой схватке невозможно выиграть. Но… Так бы сказала любая другая, которая не видела тебя изнутри, и которая не знала бы, что ты гораздо лучше того, кем себя воображаешь и считаешь… А у твоего отца просто не оказалось рядом той, которая смогла бы после всего, что он пережил, показать, что еще есть надежда на лучшее, что не стоит опускать руки и давать злу и скуке поселиться в сердце.
— Ну а что… А что, если оно уже там, Лила? — дрожащим голосом проговорил Симон, — что, если оно уже там?
— Нет, я знаю, что твое сердце до сих пор чисто.
— Откуда… Откуда ты можешь это знать?
Лила, казалось, из последних сил улыбнулась Симону:
— Потому что я бы никогда не полюбила плохого человека.
— Ли… ла? — как робот проговорил Симон, когда свет в глазах охотницы-прорицательницы потух, и при этом на ее лице застыла улыбка мертвеца, что выглядело несколько жутковато.
— Лила, — чуть толкнул Симон в плечо труп, который лежал перед ним и который никак не отреагировал на его прикосновение, — ну, Лила… — сделал он еще одну попытку, однако, наконец, приняв тот факт, что его подруга мертва, протянул руку к ее лицу и закрыл ей глаза.
— Это было неизбежно, сына, — положил руку на плечо Симона его отец, — я тоже все это пережил. И если тебе будет легче, то я понимаю, что ты чувствуешь.
Симон зажмурился, ощущая, как внутри вновь вскипает нечеловеческая злоба:
— Понимаешь… Понимаешь? Понимаешь⁈ — увидев, как красная пелена в буквальном смысле закрыла его взор, задрожал Симон, вместе с тем заметив, что это алое свечение ритмично пульсирует подобно… подобно ударам сердца?
Распахнув глаза, Симон сначала не поверил тому, чему стал свидетелем: грудь Лилы изнутри периодически вспыхивала красным огнем, который просвечивал сквозь ее ребра, мышцы и кожу, с каждым новым ударом как бы плавя ее грудную клетку до тех самых пор, пока алый свет не прорезался наружу и тысячей огней не соединился со всем окружающим пространством.
В груди Лилы билось до сих пор живое сердце, что больше напоминало огненный цветок, испускающий вокруг себя волны геометрических узоров. Они, казалось, делали его единым конгломератом со всем вокруг — с обожженной почвой под ногами, с тысячами статуй людей и зверей, с черной пирамидой позади и солнцем, что было отражением этого самого света, что горел теперь одновременно и на ее вершине, готовясь вот-вот показаться во всем своем ослепительном великолепии, и в руках Симона, который аккуратно взяв сердце своей возлюбленной, прижал ее тепло к своей собственной груди.
