Несмотря на мягкие волны энергии, что вынесли сознание Симона к долгожданному искусственному раю, нечто глубоко запрятанное внутри его существа подобно якорю сдерживало его рвущуюся наружу ко всевозможным удовольствиям душу. И это что-то как будто бы прожигало его сердце насквозь, находясь во внутреннем кармашке его блестящего костюма. Несколько стыдливо оглядевшись по сторонам и убедившись, что никому нет никакого дела до него, Симон извлек наружу заранее им положенную туда и уже начавшую крошиться маленькую бумажку. Развернув ее буквально на мгновение, Симон взглянул на показавшийся черный лик, после чего тут же поспешил убрать это небольшое воспоминание обратно, не желая сейчас портить себе настроение в этот долгожданный момент, который уже успел заключить его в свои объятия даже раньше, чем даже сам путник был к этому готов. Он ворвался безумным и беззаботным праздником жизни в омраченный еще секунду назад тяжкими думами разум Симона, что, примерив на себя голубую трехглазую маску, отдался этой праздной роли без остатка.
Через прорези полимерного материала на всю окружающую обстановку взирал Симон, вместе с тем, как он сам ощущал, что прорезь для третьего «глаза» персонажа, олицетворяющего его образ, также не оставалась безучастной. Казалось, что именно через нее, минуя обычное зрение или во всяком случае выкручивая его возможности на максимум, на все происходящее взирает его, метафорически выражаясь, третий глаз, который, по сути, был обыкновенным выражением влияния программы чипа на химический состав крови своего носителя. Он, в свою очередь, испытывал красочные галлюцинации, которые накладывались на заранее подготовленное шоу, тем самым даря страждущему зрителю возможность вкусить все прелести этого игрового пространства.
Вновь поймав волну эйфории, которая буквально оторвала его от земли, Симон ощутил себя пестрой рыбкой в гигантском аквариуме, который светился и переливался различными цветами. В его центре находилась парящая в воздухе пирамида, на которой расположились приглашенные артисты, а также настройщики аудио и визуальной составляющей вечеринки, которая представляла собой единый организм, соединенный воедино протоколами организаторов. Когда лазерное шоу рисовало в воздухе все новые образы, они тут же проявлялись в умах тысяч гостей. При этом мозг каждого по-своему интерпретировал каждое отдельное изображение, которое состояло не только из света, но и из звука, вибраций, что распространялись вокруг пирамидальной сцены.
Одна из этих голограмм уже приняла в воображении Симона вид гигантского, покрытого разноцветными перьями ящера, который, судя по всему, заметил новоприбывшего посетителя, а потому он распахнул свою пасть и окатил его разноцветным огнем. Это пламя, ослепив на мгновение Симона, превратилось в быстро мигающие цвета, что проявились на сей раз не только благодаря лазерной пушке, но и новому вбросу химических веществ, которые заставили мозг путника максимально напрячься, превращая его в гудящую воронку, куда по спирали, не особенно сопротивляясь, смылся весь фокус внимания Симона. Поначалу слегка потеряв дезориентацию, он постепенно начал приходить в себя, когда очередная доза эйфоретиков вынесла его на берег физической реальности, что начала обретать свою форму в виде пузырьков, возникающих в этом пространстве. Они на поверку оказались другими, такими же пестрыми, как и сам Симон, «рыбками» — юношами и девушками, некоторые уже скинули с себя дорогие костюмы, чтобы слиться не только в экстатическом, чисто умозрительном, но и вполне реальном любовном танце, заставляя и самого, пока еще пассивного наблюдателя испытывать непреодолимое желание, которое он, несмотря на недвусмысленные знаки присоединиться, вежливо проигнорировал. Симон поплыл дальше по этому безбрежному океану любви, уже было отчаявшись встретить ту, из-за которой он столько времени испытывал сердечные терзания и которую он боялся обнаружить в чужих объятиях. И, несмотря на то что он скорей всего мог бы даже и в данном случае присоединиться, это все равно было бы уже не то, чего бы он хотел, что и сам Симон отчетливо понимал. Он хотел обладать Кейт, но не в одностороннем порядке, а так, чтобы и она в свою очередь также безраздельно владела им, и они принадлежали лишь друг другу и больше никому на всем белом свете. Эта мечта казалась Симону одновременно и донельзя эгоистичной, но в то же самое время даже и альтруистичной, поскольку он был рад положить на алтарь всю свою жизнь только лишь для того, чтобы они с Кейт могли бы быть жить счастливо вместе.
Пробуя на вкус это возможное гипотетически будущее, Симона врасплох застал новый образ, который явился его взгляду и заставил моментально замереть его маленькую «рыбку» в уме так, будто бы она увидела впереди гигантское морское чудовище, которое могло бы проглотить его без остатка. Этим океаническим монстром оказались пара огоньков: оранжевое, практически раскаленное до красна, страстное и властное пламя, и зеленое, освежающее и вместе с тем обещающее безмятежное сияние.
