Сквозь мягкое облако эйфоретиков внутри Симона впервые в жизни, как ему показалось, наружу захотело вылезти что-то страшное, что-то, что готово было разломать этот биотуалет изнутри на кусочки длинными кольями, в один прыжок допрыгнув до своего оппонента, откусить ему голову и раскрошить своими челюстями его череп. Однако в последний момент все же обуздав этот первобытный инстинкт, осознавая, какие последствия будут иметь его насильственные действия, Симон решил разглядеть получше своего врага. Одет он был в фиолетовый кожаный костюм с торчащими шипами. Сходству с каким-то ядовитым зверем ему придавали и желтые полоски, что исполосовали его тело и венчали его маску с тремя зубастыми ликами, в которых было мало что человеческого, и, казалось, даже не было глаз. В какой-то момент маска, закрепленная на затылке, стала сползать с его лица, и Симон сначала увидел вьющиеся волосы, а затем и лицо новоявленного любовника, в котором без труда даже с такого расстояния угадывались черты лица Эдварда. Симон, отшатнувшись, рассеяно плюхнулся на унитаз, продолжая слушать, как Кейт где-то там, уже невидимая, стонет. Однако на сей раз эти звуки вызвали в слушателе не вожделение и даже не гнев, но какое-то фатальное безразличие ко всему. Похоже, наконец, его диалог недельной давности с Кейт все же обрел больше ясности в контексте того, с кем именно она сейчас проводила свое время.
Из-за этого, казалось, рушится весь выдуманный мир, который Симон сам же себе и создал. Все нормальные люди снаружи веселились и любили друг друга, но он почему-то не мог с таким легким сердцем вести себя так же, делясь другими этой радостью. В его сознании как будто бы мечта об их эксклюзивном союзе с Кейт только и давала ему энергию, чтобы жить и верить во что-то хорошее. Однако вместо всего этого легкий воздушный шарик его ожиданий вмиг обратилась в тяжелый свинцовый объект, который, вместо того, чтобы наконец поднять душу юноши на небеса, стал стремительно падать вниз, ломая хрупкие полочки, на которых покоилась память Симона. Сначала он проломил эту вечеринку, заставив Симона непроизвольно вздрогнуть, когда обнажились события часов и дней минувших. Роковой шар все продолжал свое неумолимое падение, разломав полку, на которой покоилось вновь восставшее во весь рост чуть не состоявшееся похищение, где он вновь без особых проблем разглядел на руке, сжимавшей его воротник, татуировку в виде черепа с высунутым языком, на котором покоилось почти что стертое сердце. Свинцовый шар памяти проломил безо всякого труда и это воспоминание, упав на полку с серверной и сопутствовавшими ударами стража, отчего Симон затрясся еще сильнее. Затем события начали набирать обороты и темп, отчего полки его памяти ломались по несколько штук за раз, уже перемалывая целые недели и годы, на всех порах несясь в самое детство. От этого Симон потерял контроль над собой. И, прежде чем он успел настроить свой сбитый химический баланс через контекстное меню своего чипа, гость вечеринки уже упал в охватившем его припадке на пол туалета. Симон, неконтролируемо трясясь в припадке, беспомощно наблюдая за тем, как слезы, что наполнили его глаза, окончательно скрывают от его взора окружающий мир, который еще остаточно попадал в его мозг через трубочку в виде страстных вздохов, что превратились в итоге в ничего не значащую какофонию, а затем и вовсе затихли, казалось бы, уже навсегда.
— Не реви! И еще раз внятно повтори!
Симон не мог успокоиться, а все только продолжал шмыгать носом и бесцельно трястись перед своей мамой. Теперь его на самом деле не так уже беспокоила потерянная часть игрушки, поскольку куда большим стрессом для него была эта самая истеричная реакция его матери.
— Я… Я…
— Не мямли! Что ты там потерял у него?
— Ну… — неуверенно проговорил мальчик, показывая маме пластмассовую прямоходящую ящерицу, — на ней еще крепилось пластмассовое такое оперение, чтобы она выглядела…
— И что, она так сильно тебе нужна?
— Да! — уже было обрадовался мальчик, когда мама потянулась за его фигуркой, чтобы, по всей видимости, посмотреть, что именно отпало у его новой любимой фигурки во время их прогулки. Однако, в конце концов, вместо того чтобы взять ее в руку и как следует рассмотреть слоты, в которые крепилась потерянная деталька, рука матери прошла дальше и со всей силой впилась острыми ногтями в руку своего сына. — Очень сильно нужна она тебе, а? — выпучив глаза, брызнула она слюной.
— Нет, нет… — пропищал беззащитный Симон, чувствуя, как ногти взбешенной женщины дерут его кожу до крови.
— Ты ведь только что сказал, что это гребаная деталька тебе так нужна! Мы с тобой от магазина, где ты у меня ее выклянчил, прошли несколько кварталов до дома, ты мне что, прикажешь все это расстояние еще раз пройти? А что, если со мной что-то случится? Если меня украдут или убьют? Кто в этом будет виноват? Кто заставил мать идти на наши небезопасные улицы из-за такого пустяка?
