Симон, миновав это существо, вновь содрогнулся, когда прямо перед ним из ступеней пирамиды буквально проросла обнаженная демонесса, покрытая лианами с острыми шипами.
— Второй страж — это вожделение. Это жажда уже иного рода. Ее каждый стремится утолить, даже не смотря на всю ту боль, что приносят острые шипы страданий существования с первого до последнего вздоха, преследующие любое осознающее само себя существо.
Симон миновал и эту сущность, уже практически достигнув вершины. Он, однако, все же притормозил, когда в его глаза ударил нестерпимый свет, а кожу обжег сильнейший жар.
— Тем не менее даже если и эти две благородные истины не помогли человеку в том, чтобы он вырвался из порочного круга, и если новая жизнь обрела свою форму, то она неизбежно испытает страдания. Такие же, как и ее создатель, о котором он напрочь позабыл. Пробившиеся ростки сознания настигнет божественный огонь, который лишает разума и памяти. И тогда все начинается сначала уже в новой форме, но, по сути, по старой схеме вечного вспоминания и забвения.
Симон кое-как доковылял до вершины. При этом ему казалось, что последние ступеньки он проходит как в какой-то глупой игре снова и снова, идя по своим собственным, уже не раз оставленным когда-то давно следам. Наконец, когда из этого повторяющегося цикла ему удалось ускользнуть, путник в очередной раз в ужасе замер при виде фигуры, которую он не встречал уже очень и очень давно и при этом которая, казалось, всегда была прямо перед его глазами. Черная Богиня смотрела прямо в его душу, стоя посередине жертвенного алтаря, сжимая в своих руках вырванные сердца бесчисленного количества мыслящих существ.
Однако финальная жертва, что лежала перед ней, была еще жива. Глядя ей в глаза, Симон понимал, что все уже предрешено. Однако несмотря на это, он все-таки бросился к ней на помощь. Практически дойдя до нее, путешественник в самый последний момент потерял сознание, сраженный ударом Богини, которая громко смеялась над его попыткой изменить то, что уже давно свершилось.
От сильного удара путница едва удержалась на ногах, прекрасно понимая, однако, что, если она упадет, ей в итоге достанется еще больше. Все происходящее тем не менее, не смотря на свою физиологическую достоверность, напоминало собой больше дурной сон, чем действительность, хотя и страх, и боль в нем для наблюдателя были самые что ни на есть настоящие.
Боль, с одной стороны, давила изнутри от поврежденных еще с прошлого раза тканей, но с другой — заглушалась и притуплялась давящим в груди страхом от ожидания тех мучений, которые ей только предстоит пережить. Узница ведь прекрасно осознавала, что именно ждет ее в конце этого зеленого обшарпанного коридора, откуда уже доносились характерные крики и стоны.
Как только массивная дверь отворилась, узница онемела от ужаса, увидев раздетую до гола Шанти, свою дорогую сердцу напарницу, что одновременно с ней попала в эти застенки. Сейчас же она больше напоминала разбитую куклу, окропленную своей кровью, нежели живого человека. Однако куклу весьма реалистичную, из которой на пол вытекали не только кровь, но и содержимое желудка, который и без того был ослаблен до невозможности тюремной баландой.
За этой же нелицеприятной во всех отношениях картиной вместе с тем наблюдала и другая фигура — только уже не вживую, а на своем голографическом экране. Он выводил объемное изображение, получаемое из крошечных, практически невидимых камер под потолком пыточной камеры.
Они транслировали в прямом эфире фактурную съемку оперативных сотрудников Института перевоспитания, вместе с остальными «исправленцами», как их на местном жаргоне называли службисты.
Сотрудники окружали привязанную жертву какое-то время, после чего слегка расступились, когда внутрь завели очередную бесправную женщину.
Устало смотря на экран, равнодушный зритель зевнул, тем самым пропустив момент, когда кто-то из присутствующих в помещении дал вошедшей продолговатый металлический предмет, который та взяла подобно роботу и подошла к обездвиженной и, казалось бы, неживой кукле на столе. Зритель потянулся, слушая как кукла на столе ожила и заорала, пытаясь изо всех сил своим воплем то ли напугать присутствующих, то ли воззвать к остаткам их человечности. Однако ничего в итоге не помогло, и пытка осуществлялась ровно до тех пор, пока ее жертва не отключилась.
— Ну наконец-то, — раздраженно выдохнул мужчина, развалившись на своем мягком кресле и мельком взглянув на наручные часы. Послав сигнал контрольному чипу в своем неокортексе, он подключился к еще одной камере, что располагалась уже в ином, куда более уютном, чем пыточная помещении. Как раз туда проследовала после сеанса пыток как сама невольная соучастница преступления, так и один из сотрудников безопасности заведения.
