Осталось от нас примерно половина, тех что еще стояли на ногах. Тогда воевода Крутой приказал: всех оставшихся лошадей запрягать, грузить больных на подводы, и спускаться в долину, искать им крова, а остальным пропитания. Оставил на перевале нас, десять человек - велел дождаться его, с запасами и с подмогой. Обещал быть в неделю, самый край - в десять дней. И ушли. Ну, мы, делать нечего, стали ждать, когда нам честный боярин Крутой покушать привезет, ну и перевал охраняем.
Вот ждем десять дней, пятнадцать, двадцать ждем - никого. Жрать нечего. Стали по двое-трое к лесу спускаться, когда дичь какую-нибудь подстрелим, когда коры надерем. Так и торчали. Больше, чем голода, боялись что бенахи узнают, какая тут великая рать охраняет перевал - тот перевал, который мы год брали! За который целые сотни жизней положили! Мы стерегли во все глаза. Костры жгли, помногу - будто нас тут целый полк. Наделали чучел, одни расставили здесь и там, другие на всякий случай разложили вдоль тропинки, такая тропа у нас была в снегу прокопана, что человека скрывала выше головы. Вот. Два раза показывался кто-то на той стороне - не знаем, кто, разведчики или местные. Мы давай в дудки дудеть, кричать на разные голоса, а Середняк и Царапина, друг мой, побежали по этой тропе, и чучела стали расставлять, как будто выскочила стража по тревоге! А я, в самом лагере, на частокол тоже пугала выставил.
- Во даете! - изумился Коршун - Вот хитра голь на выдумки! Но нет, парни, молодцы вы, я смотрю!
- Я уж не знаю, - продолжал Хвостворту - что те, с захребетской стороны, там про нас думали, только соваться близко - не совались. А у нас тем временем насчет пожрать совсем плохо. Тоже все больные были, кто зубами плюется, язвами покрылись с ног до головы. За первый месяц нашей стражи мы двоих проводили, за второй - еще четверых.
- Как же вы не ушли сами? - спросил Пила
- Думали, что и уйти можно. Но потом рассудили: долина за нами пустая. Там может, и жилья человеческого целого не встретим. Сливочным маслом нам там тоже не намазано. А на перевале - хоть землянки теплые, и дров заготовлено на целый полк. К тому же, сил от голода уже не было - едва хватало до леса дойти посмотреть силки, да дров в костры подкинуть и чучела переставить с места на место. Боялись, что если сойдем с места, то не дойдя до первого очага, околеем все к волкам. А если дойдем - то как бы нас еще местные в долине встретили, после того-то, как наши ее всю разорили! Они ж, те кто там живут - те же захребетники, враги нам! Закололи бы, глазом не моргнув, да еще, пожалуй, дали бы знать за перевал, что он совсем без охраны! Так что нам - хоть так, хоть на месте сидя, все одно - помирать! Думали - конец. Да так бы оно и было, если бы к весне не пришел Беркут со своей разведкой. Наши, оказывается, уже не знали, за кем перевал, и послали Беркута проверить, сколько там стражи у бенахов. А нашел он там только нас с Царапиной, чуть живых. Накормил, выходил, после этого и взял к себе в дружину.
- Озвереешь тут! - воскликнул Коршун - Ведь в эту зиму от Ясного Перевала до самой Дубравы у нас ни одного человечка не было! Все от голода и холода подались на равнину!
- Да, это мы уж потом узнали!
- А вы, оказывается, в два рыла удержали все, что князь с войском навоевал за год!
- Чего сдуру не сделаешь! - с ложной скромность ответил Хвостворту.
- Да вас не в дружину Беркута надо было брать за такое, а подарить вам по городу, и самих посадить с князем за стол!
- А ты, как в Струг вернемся, попроси Скалу, чтобы отписал об этом в Стреженск. - сказал Рассветник - Я думаю, после вашей последней беседы он тебе ни в чем не откажет!
Перед закатом засада от разбитого обоза вернулась ни с чем. Ыканцы так и не объявились. Новых дымных столбов тоже не увидели за день ни одного.
За густой зеленью деревьев Пила не видел солнца, подошедшего на западе к окоему, но каждый миг до полного заката он словно ощущал нутром. Будто что-то грозное росло и приближалось, готовилось вступить в полную власть над всем вокруг, и ждало для этого лишь угасновения последнего луча солнца. И еще он чувствовал ту тревожную и тоскливую маяту, которая мучила, кажется, всех в лагере. Разговоров нигде не было слышно, даже кони не храпели. Хвостворту, который весь вечер болтал то с одним, то с другим, теперь сидел на месте и теребил пальцами завязку своего ворота. Костры разжигать запретили, песни - подавно, да и без запрета никому не пришло бы сейчас в голову запеть. Онемевший стан окутывала тень. Еще миг - и последний луч солнца сверкнул на закате.
По роще промчался порыв ветра с каильской стороны, резкий но короткий. Прошелестела листва, покачнулись волной ветки и снова все затихло. Пила поежился - ему вдруг стало зябко. Сумерки быстро сгущались, словно тяжелея с каждой минутой.
- Как темнеет быстро! Как будто солнце повернулось на зиму раньше времени - донесся со стороны одинокий голос, и пропал, окутанный мертвой тишиной.
- Ну что, брат? - спросил Клинок Рассветника. - Как
- Тревожная будет ночь, брат! - ответил ему товарищ.
