Переводчик прокричал по-ыкански. Сомнище пленников промолчало. Лишь несколько человек подняли головы.
Месяц подошел к ближайшему ыканцу, и вынул меч. Табунщик закричал…
— Кто его знает! — закричал Месяц — Пусть отвечают, не то убью!
С земли поднялся ыканец в летах, с худощавым сухим лицом. Взгляд его был невозмутимым. Длинная борода чуть шевелилась от ветра. Правую руку успели перевязать какой-то ветошью.
— Знаешь его? — спросил Месяц. Толмач перевел.
Ыканец заговорил тихим сдавленным голосом. Он был десятником в той же сотне, что и первый пленник.
— Тащи его сюда — приказал Месяц отрокам. Табунщика подвели к воеводам, и повалили на колени.
— Спроси, был ли их полк под Каилью, когда взяли город.
Десятник молча кивнул головой. У ыкунов это, как и у ратаев, означало «да»
— А вот он, был с ними тогда — Месяц указал на медную плешь. Лысый кочевник стоял, зажмурив глаза, и стонал что-то сквозь стиснутые зубы. Слезы в два ручья лились по его скулам и подбородку.
Старик снова кивнул.
Месяц подошел к лысому, наклонил его голову, держа рукой за лисий воротник короткой распашной куртки, и поднял над ыканином меч.
— Пусть говорит, что стало с Каилью!
В ответ ыканец только разрыдался сильнее прежнего.
— Отвечай! — приказал Месяц — Отвечай, или прощайся с жизнью!
Степняк закричал. Смерть неотвратимо приближалась к нему, и терять было, кажется, нечего. Но ыканец все равно не мог сказать и слова. Ответить, рассказать об участи Каили, и тем погубить себя своими руками — самому произнести себе смертный приговор — было выше его сил.
Взмах меча — и голова, сверкнув лысиной, покатилась в траву.
Месяц подошел к старику, и приставил меч к его прямой как палка шее.
— Пусть говорит, что стало с Каилью! — приказал снова.
Десятник молчал. Он смотрел прямо перед собой, голова была высоко поднята.
— Говори! — закричал Месяц, тряся перед его лицом окровавленным мечом. Князь, Рассветник и другие молча смотрели на них. Молчал и степняк.
— Говори! — воевода с яростным криком ударил ыканца сапогом в лицо, тот свалился без единого звука, и приподнявшись на здоровой руке, сплюнул на землю кровь.
Месяц повернулся к Смирнонраву и боярам.
— Светлый князь! — сказал он — Прикажи собрать весь полк до одного. Пусть привязывают коней и идут сюда пешими.
За несколько минут вся дружина была тут как тут, при оружии, старом и новом — триста с лишним человек. Раненных уже увезли, и Хвалынский Халат со своими конниками уже увел табуны на закат.
Месяц влез на коня, чтобы быть всем видным, и с седла сказал:
— Братья! Храбровцы, миротворцы, верхнесольцы, дубравцы, стреженцы! Ратаи и пятиградцы! Вот — показал он рукой на пленников — перед вами враги. Сегодня они, сдаваясь в плен, молили о пощаде! Просящих пощады — щадить, вот наш закон на войне. А четыре дня назад они ворвались в Каиль, город нашей земли, наших братьев-ратаев. Там тысячи людей — женщин и детей, стариков и старух, тоже молили о милосердии. Молили вот этих вот! — он снова указал на сидевших и лежавших на траве табунщиков
— Братья! Четыре дня назад кизячники сожгли великий город Каиль дотла, а всех, кто в ней был, тех истребили или угнали в степь.
— Светлый князь! — обернулся Месяц к Смирнонраву — Что нам с ними делать? Губить себя и страну, чтобы их доставить целыми в Каяло-Брежицк? Или, может быть, отпустить, взяв с них обещание против нас не воевать? Как нам быть, братья? Граждане, бояре!
Руки у людей сами тянулись к топорам. Мечи и кинжалы словно без их воли извлекались из ножен. Смирнонрав подошел к старому табунщику с обнаженным мечом.
— Подержи его! — сказал он Месяцу. Воевода ногой согнул спину ыканца, рукой придерживал за ворот.
Меч, блестнув на солнце, описал в воздухе дугу. По лежбищу пленников пронесся унылый сдавленный вой. Ратаи с поднятым оружием двинулись вперед…
Весь оставшийся день, малый полк спешно уходил от Волчихиного Хутора на север. К закату, одолев не менее четырех пеших переходов, снова укрылись в лесу. Расставили караулы и стали готовиться на ночлег старым порядком, только нести стражу уговорились ставить вдвое больше людей и чаще сменять. Рассветник и Клинок снова поделили ночь пополам.
Пилу было не узнать. Из трофеев ему достался толстый войлочный подлатник, кольчуга до середины плеча и до колен, с налокотником на правую руку, островерхий граненый шлем с длинным наносником и кольчужной бармицей, закрывавшей шею до подбородка, а под шлем — набивная шапка. Вместо обожженной жерди у него теперь было короткое копье, с которого Пила содрал черный конский хвост. Вдобавок к топорику он получил меч, загнутый надвое — в середине кпереди, а у острия назад. Щит Пила оставил себе прежний, хотя и было на замену много лучше, но никто в полку не захотел носить черный щит с белой звездой кагана — все их отправили в Струг, перекрашивать. Седло, занятое у Вепря, парень тоже не сменил. Только взял себе треххвостую плетку и кожаные сапоги с твердой подошвой, удобные в стремени.
